Дарья Десса. Роман-эпопея "Хочу его забыть"
Часть 9. Глава 43
Постоянные дежурства с доктором Лебедевым начали Диану утомлять. Ей уже хотелось, чтобы эта практика поскорее закончилась, ее «куратор» окончательно подставился, главврач Мороз получила доказательства его некомпетентности, а она, студентка Захарова, отличную оценку и, раз уж на то пошло, покровителя в лице Норы Леонидовны. Но сегодня опять пришлось работать на выездах.
Очередной питерский подъезд, – никаких «парадных» в этих серых одноликих домах отродясь не бывало, – встретил бригаду «Скорой» затхлым дыханием: смесью старой облупившейся краски и влажного бетона, видимо, где-то протекала труба. С лампочки под потолком, что висела на тоненьком проводе, струился дрожащий, неуверенный свет. Он был таким же зыбким, как молодая мать, распахнувшая дверь своей на квартиры на втором этаже. «Хорошо, не девятый», – подумал Валерий, заметив от руки нарисованную на лифте табличку «Не работает».
– Здравствуйте! – воскликнула женщина, торопливо отступая и пропуская медиков внутрь. Голос её дрожал, под глазами залегли тяжёлые, лиловые круги, словно за эти три месяца младенческой жизни своего сына (об этом сообщила диспетчер) она сама прожила несколько лет. – Мы вас так ждали!
Из глубины квартиры пробивался неутихающий, пронзительный детский плач – острый, как осколок стекла. Он натягивал воздух в струну, и тот вибрировал от этого звука.
– День добрый, – сказал доктор Лебедев голосом, из которого становилось понятно: доброго в нём нет ничего совершенно. – Куда идти? Туда?
Молодая женщина быстро кивнула, Валерий шагнул в квартиру первым, своей фигурой отрезая Диану от звукового удара. Студентка немного неловко последовала за ним. Хоть и имела она крепкую нервную систему, и опыт кое-какой уже появился, но всё никак не могла привыкнуть к бесконечному многообразию человеческих бед и тревог. В глазах девушки мелькнула тревога: крик младенца пробирал её до костей.
– Я сам такой же во младенчестве был, – легко, будто бросая камешек в воду, заметил Валерий, бросив на молодую мамашу короткий, успокаивающий взгляд. Он постарался снова произвести впечатление на Захарову, потому постарался, чтобы его улыбка была мягкой, чуть усталой, но в ней угадывалась привычная сила врача, знающего цену каждому слову. – Ревел на всю округу, мама потом долго меня вспоминала.
Диана чуть дёрнула уголком губ, отвечая улыбкой. Ей даже на секунду показалось, что Лебедев не так прост, каким кажется. При желании может разрядить обстановку, найти ту невидимую ниточку простого человеческого тепла, которая порой людям нужнее любых лекарств. Но Захарова понимала и другое: для старшего коллеги это была игра на публику.
Они вошли в комнату, где царил привычный хаос молодого материнства: стопки пелёнок, небрежно брошенные игрушки, бутылочка с остатком молочной смеси на краю стола. На пеленальном столике, разметав крошечные кулачки, лежал виновник тревоги. Личико его было красным, сморщенным, будто он сражался со всем миром за право быть услышанным.
Доктор Лебедев, поправив маску на лице, наклонился, осторожно поддев младенца ладонью под спину, и начал осмотр. Его движения были уверенными, но в то же время бережными, будто прикасался не к живому существу, а к хрупкой реликвии. Диана стояла рядом, наблюдая за манипуляциями Валерия. В такие минуты она забывала о своём договоре с главврачом Мороз, в ней просыпалось новое, незнакомое чувство сопричастности – к профессии, к жизни, к таинству самой медицины.
Но стоило Лебедеву остановиться, как суровая реальность возвращалась, и Захарова вспоминала, что ее задача здесь не просто опыта набираться, а помогать Норе Леонидовне рыть яму под Валерия.
– Ну что ж, малыш в порядке, – наконец произнёс он, чуть отстраняясь. Его голос был спокоен. – Ничего страшного. Вероятно, у него газики, животик болит.
Слово «в порядке» словно сорвало каменную глыбу с груди молодой матери. Она всхлипнула, но уже не от тревоги, а от облегчения, и подхватила младенца, прижав его к себе, словно боялась, что медики отнимут. Кроха ещё подвывал, но этот плач уже не был отчаянным – в нём слышалась усталость, а не безысходность.
Доктор Лебедев, краем глаз заметив, как практикантка пристально за ним наблюдает, сказал молодой матери:
– Попробуйте чаще выкладывать его на животик, делайте лёгкий массаж по часовой стрелке. И не волнуйтесь так – всё это пройдёт, дети растут, и вместе с ними уходят их маленькие беды.
Диана смотрела на эту сцену и понимала: за сухими строчками учебников прячется вот оно – настоящее. Не симптомы, не таблицы и диагнозы, а вот эти круглые, тёмные глаза матери, которые за три минуты меняют выражение от ужаса к благодарности. И этот маленький человечек, от которого зависит ее маленькая вселенная.
Когда медики вышли в коридор, плач в комнате уже стихал, становился тише.
– Ты всегда так легко находишь нужные слова? – спросила Диана, не удержавшись.
– А это не слова, – пафосно ответил Валерий, поправляя куртку. – Это жизнь. Люди ждут не только лечения, но и того, чтобы кто-то сказал: всё будет хорошо. В этом, Дианочка, – половина нашей работы.
«Вот же павлин напыщенный!» – подумала Захарова одновременно с удивлением и… долей странного очарования, которое последнее время крепло в ней всё сильнее и заставляло нервничать. С чего бы ей симпатизировать Лебедеву? У него перспектив никаких: главврач ополчилась, и тут или увольняться по собственному, или хлебать полной ложкой. Он же вообще не знает, что его ждёт. «Пусть дальше жизни радуется», – насмешливо решила студентка.
Сев в машину, отправились на новый вызов. Во время пути в машине царила тишина. Доктор Лебедев был сосредоточен, но не спокойно, а напряжённо, словно хищник перед броском. От него исходила волна раздражения, которая заражала воздух. Диана чувствовала, как её собственная тревога нарастает. Было непонятно, отчего так разнервничался старший коллега, но девушку такое его состояние вполне устраивало.
Рация ожила. Голос диспетчера звучал сухо и монотонно. «Бригада 47, вызов. Улица Осенняя, 12, квартира 5. Кровотечение». Лебедев скрипнул зубами, на его лице показалось отвращение.
– Поехали, – бросил он, и в его голосе проскользнуло что-то злое. Водитель включил сирену, не задавая лишних вопросов.
Дверь открыла бледная женщина лет сорока пяти. Она держалась за стену, в глазах – страх и усталость. На полу в прихожей лежало полотенце с алыми пятнами. Всё стало ясно ещё до того, как они пересекли порог.
– Пожалуйста, помогите, – прошептала больная.
Доктор Лебедев лишь прорычал что-то недовольное. Пока шли в комнату, пациентка жаловалась на сильное кровотечение, слабость, головокружение. Ее лицо было серым, губы – почти белыми.
– На диван её, – скомандовал Валерий голосом, напрочь лишённым участия. Видимо, ему надоело изображать из себя добренького доктора. – Быстро. Диана, готовь капельницу.
В комнате установилась напряжённая тишина. Медики работали слаженно, но, по воле Лебедева, безо всякого человеческого контакта. Он действовал резко, небрежно, явно борясь с собственным отвращением к происходящему.
– Я доживу до больницы? – тихо спросила больная, едва шевеля губами.
Диана почувствовала лёгкий укол в груди, но Валерий, бросив на женщину быстрый, раздражённый взгляд, с каменным лицом ответил:
– Если будете делать, что я говорю, доживёте.
Его слова были не утешением, а холодной, механической констатацией факта, произнесённой с явным нетерпением. «Вот оно, твоё истинное лицо», – подумала студентка. Затем Лебедев предложил женщине подписать согласие на госпитализацию.
– А если я останусь дома? – неуверенно спросила она.
– Истечёте кровью, – равнодушно бросил Лебедев, и женщина испуганно дрожащей рукой поставила подпись на документе.
Транспортировка была максимально быстрой. В машине Лебедев держал руку на запястье больной, его пальцы были напряжены, словно он считал секунды до конца смены. Женщина лежала с закрытыми глазами, но её дыхание уже стало ровнее. В отделении неотложной помощи её сразу забрали, времени терять было нельзя. Двери захлопнулись, и доктор Лебедев громко выдохнул, словно избавляясь от тяжёлого груза. Он отвернулся к окну, и Диана поняла, что в этот момент они оба думали об одном: как им повезло, что всё закончилось так быстро, а не иначе. Но если Диана чувствовала облегчение, то Валерий – лишь досаду.
Новый вызов пришёл через десять минут: «Бабушка отказывается пить лекарства, смеётся без причины, подозрительно бодрая». Доктор Лебедев сжал зубы: Диана заметила это по тому, как изменилось его лицо. Очевидно, Валерию хотелось оказаться сейчас в том самом баре, где он пытался напоить практикантку, да в собственную ловушку и угодил. Но система жила по своим правилам – надо ехать.
В подъезде было душно. Лестница тянулась бесконечно. Захарова шла за Лебедевым, старательно молчала. Он чувствовал её взгляд, но не оборачивался. Настроения учить не было. Общаться и делать вид, что обожает свою работу – тоже. Дверь квартиры открыла внучка. Лицо усталое, глаза тревожные. Она едва не потянула врача за рукав, тот даже отшатнулся немного:
– Проходите скорее, пожалуйста.
В комнате оказалось очень тепло. На стене внимание медиков на несколько мгновений привлёк огромный шерстяной ковёр, который здесь висел, видимо, с брежневских времён, на столе остывала шарлотка, в кресле сидела бабка. Вид довольный, щеки розовые, глаза блестят. На морщинистом лице широкая улыбка, обнажающая вставную челюсть.
– Здравствуйте, – сказала она. – Проверить пришли, не слишком ли мне хорошо?
Доктор Лебедев с трудом сдержал раздражение. Диана раскрыла укладку, врач сделал всё по привычке: давление, пульс, дыхание. Никакой катастрофы. Всё в пределах. Пока возились, бабка хохотала и болтала без умолку. Шутила про внучку, про соседей, пыталась расспросить доктора про его личную жизнь. Он ответов не давал, ему хотелось убраться отсюда поскорее.
Внучка подошла ближе и прошептала:
– Она таблетки выбросила. Сказала, что хочет пожить по-настоящему.
Доктор Лебедев поднял глаза.
– Что за таблетки?
Девушка сообщила.
– Это правда? – не поверил врач.
– Конечно, – бодро отозвалась бабка. – Зачем мне эти горсти химии? Я хочу танцевать бачату. Я хочу смеяться и жить, а не считать часы и минуты до того, когда сыграю в ящик! Хи-хи-хи! – протянула руку к тарелке с абрикосами, цапнула один худой рукой, сунула в рот и принялась с видимым наслаждением объедать.
Внучка недовольно покачала головой:
– Она уже два дня ни с кем не ругается. Представляете?!
– И что? – спросила Диана.
– Это ненормально! – резко ответила девушка.
Доктор Лебедев убрал тонометр, сунул в укладку и сказал голосом сухим, без оттенков:
– Вернитесь к таблеткам. Запишитесь к врачу. Давление не шутка.
– А может, мне и правда стало лучше? – не отставала бабка. – Я чувствую силы. Хочу жить.
– Ваше «лучше» завтра закончится инсультом, – резко бросил Валерий.
В комнате повисла тишина. Родственники переглянулись. Бабка всё так же улыбалась, но глаза её на секунду потемнели. Потом вернулась к абрикосу. Лебедев написал рекомендации. Лист сунул внучке. Больше он здесь делать не собирался.
В подъезде выругался сквозь зубы. Захарова шагала за ним молча. На лице у неё застыл вопрос.
– Что? – прорычал Валерий, заметив это.
– А если у неё правда… новое дыхание? – нерешительно спросила студентка.
– Новое дыхание ей не спасёт сосуды, – ответил Лебедев. – Радость – не терапия.
Он спустился по лестнице, чувствуя, как в груди копится злость. Очередной вечер, отнятый у него чужими иллюзиями. Поскорее бы подняться по этой чёртовой карьерной лестнице!
– Валерий, хотите, вечером сходим куда-нибудь? – неожиданно спросила Диана.
Они в это время подходили к машине.
– С удовольствием, – расплылся доктор в улыбке, даже не понимая, что за всем этим последует.