Дарья Десса. Роман-эпопея "Хочу его забыть"
Часть 9. Глава 41
Начальник прифронтового госпиталя Романцов зашёл в интернет, открыл сайт, существование которого стояло у него поперёк горла, словно рыбная кость, и погрузился в чтение.
«В госпитале царила своя, нерушимая атмосфера философского хаоса. В палатах пациенты с жаром решали вечные вопросы бытия, медсёстры в сестринской вели ожесточённые дебаты о смысле существования санитаров, а единственный, кто достиг в спорах совершенства, был санитар Вова. Он ежедневно вступал в интеллектуальную дуэль с самим собой на тему «не тупой ли я», но убедительных аргументов в свою пользу так и не находил.
Этот островок стабильности был смыт волной неожиданного вторжения: в ворота госпиталя, виляя хвостом, вошла… собака. Но не какая-нибудь чахлая дворняга, а монументальная немецкая овчарка с глазами, источающими преданность вселенского масштаба, и животом, который, судя по всему, скрывал богатый и весьма активный внутренний мир. Будь оно женского пола, подумали бы про беременность, но пёс оказался мужского.
Виновницей появления четвероногого чуда оказалась молодая санитарка Люба. Когда полковник Иван Оленевич потребовал пояснить, какого лешего тут псина делает, подчинённая сбивчиво объяснила, что пса зовут Боцман, и он – ее питомец, личный антидепрессант и смысл жизни в одном флаконе. «Мы с ним – одно целое, – щебетала Люба, – только у него есть одна маленькая особенность… пищеварение у него, скажем так, экспрессивное».
Начальник госпиталя полковник Растеряхин, человек, чьё лицо было высечено из гранита и суровых армейских будней, окинул взглядом эту идиллию под названием «Дама с собачкой» и отчеканил свою коронную фразу:
– В госпитале – дисциплина! Собакам – не положено! Устав не предусматривает наличия хвостов в штатном расписании!
Но Боцман применил секретное оружие. Он заглянул полковнику прямо в душу. В его глазах плескалось такое цунами чистой, незамутнённой собачьей любви, что гранитный Иван Оленевич дал трещину, смутился, покраснел и, откашлявшись, добавил:
– Ну… если только по особому медицинскому предписанию. В виде исключения. Для поднятия боевого духа.
Предписание материализовалось мгновенно. Вездесущий санитар Вова, почувствовав свой звёздный час, выступил вперёд из-за спины Любы и торжественно провозгласил:
– У пациента Петрова диагностирована острая тоска по дому в терминальной стадии! Без собакотерапии не обойтись. Рекомендуется курс лечения «погладь хвост – забудь про грусть», три раза в день после еды.
Полковник подозрительно глянул на Вову: с каких пор санитары врачебные назначения делают? Потом вспомнил, что на гражданке фельдшеров и медсестёр к докторам приравняли, разрешив людей лечить, и махнул рукой.
Так Боцман получил официальную прописку в госпитале. Первые два часа он исполнял обязанности штатного психотерапевта: обходил палаты, вдохновенно облизывал руки бойцам и одним своим видом доказывал, что жизнь прекрасна. Казалось, гармония и умиротворение воцарились навеки. Но затем начались непредусмотренные осложнения биологического характера.
Живот Боцмана, подобно дальнобойной артиллерии, открыл огонь. Первый «снаряд» с ювелирной точностью приземлился в коридоре у входа в столовую, как раз в обеденный час. Пациенты, ковылявшие на запах котлет, в ужасе отпрянули, словно попав под вражеский обстрел. Санитар Вова, как истинный герой, бросился на амбразуру с ведром и шваброй, но пал смертью храбрых: поскользнулся и совершил триумфальное погружение в эпицентр событий.
– Это не собака! – возопил он, отряхиваясь. – Это передвижная станция биологического оружия массового поражения!
Но санитарка Люба была непреклонна. Она подхватила Боцмана на руки, едва удерживая громадину, прижала к своей груди и с вызовом посмотрела на окружающих:
– Кто любит, тот поймёт! Его хрупкую натуру надо жалеть, а не осуждать!
В этот самый момент Боцман, желая подкрепить слова хозяйки весомым аргументом, произвёл ещё один «выстрел» – на этот раз прямо на перед ногами Растеряхина. Полковник, пожелавший отобедать, замер. Впервые за годы службы он потерял дар речи.
– Товарищи… – наконец, выдавил он из себя. – Мы пережили многое: блокаду спирта, попытку сварить борщ из перевязочного материала и даже чемпионат по хоккею на костылях… но это… это уже за гранью добра и зла!
Медсестра Таня, вечный оптимист, попыталась спасти положение:
– Иван Оленевич, любовь – великая сила. Собаки ведь чувствуют сердцем.
– Сердцем пусть чувствует, где ему угодно! – прорычал Растеряхин. – А вот кишечником – пусть чувствует исключительно на улице!
Пациенты, забыв о своих недугах, веселилась до слёз. Один из бойцов, вытирая слёзы, внёс рациональное предложение:
– А давайте введём Боцмана в штат на должность «главного антидепрессанта с побочными эффектами». Да, случается у него нелёгкая диарея, но ведь и у настоящей любви всегда есть свои издержки!
И тут случилось чудо. Боцман, словно осознав всю серьёзность момента, встал на задние лапы, положил морду на плечо Любе и посмотрел на полковника с такой вселенской скорбью и преданностью, что даже у Растеряхина дрогнуло уставное сердце. Он тяжело вздохнул, махнул рукой и сделал запись в госпитальном журнале: «Собачья терапия признана условно эффективной. Побочные эффекты: локальный санитарный апокалипсис, резкое повышение спроса на швабры и противогазы, неконтролируемые приступы веселья в отделении и внезапное укрепление веры в большую и чистую любовь».
С того дня жизнь в госпитале перевернулась. Если раньше главными здесь были костыли, бинты и таблетки, то теперь власть захватили хвост, уши и строгое расписание выгула. Пациенты составили детальный график: с 8:00 до 9:00 – «утренний обход территории с Боцманом», с 12:00 до 13:00 – «обеденный марафон вокруг клумбы», а вечером – «романтическая прогулка под звёздами». В коридоре появилась официальная табличка: «Запись на выгул производится у старшего по палате. Спорные ситуации решаются путём жеребьёвки на сухарях».
Поначалу всё шло не просто идеально, а терапевтически безупречно: измученные боями и больничной скукой бойцы, выгуливая пса, обретали смысл и душевное равновесие. Пёс, в свою очередь, с важным видом воспитывал в них чувство ответственности, периодически проверяя бдительность оставленными под кустами «сюрпризами». А Люба сияла так, словно только что получила предложение руки, сердца и пожизненного запаса собачьего корма. Но, как известно, гармония в армейском коллективе – явление временное, как затишье перед артобстрелом. Вскоре начались споры, переходящие в тактические баталии.
– Я не понял, а почему Петров уже второй раз подряд ведёт Боцмана? – возмущался Сидоров, чья душа требовала собачьей любви не меньше, чем тело – йода. – Я тоже хочу, чтобы на меня так смотрели! С такой вселенской преданностью!
– Ты на жену так попробуй посмотреть, – ехидно проскрипел кто-то с костылями из дальнего угла. – Вдруг тоже полегчает, и она тебе борщ с мясом принесёт, а не вот это вот всё.
– С женой не то! – трагически вздохнул Петров, любовно поправляя поводок. – Жена, она что? Она ворчит, пилит и требует новую сковородку. А тут – молчаливое обожание, безграничная доброта и… ну да, иногда тактические «мины» под кустами. Но это издержки производства!
Санитар Вова, чьё чутьё на скандалы было отточено годами работы в госпитале, понял, что ещё немного, и за право выгула Боцмана начнутся дуэли на костылях. Он решительно выступил вперёд и предложил гениальный в своей простоте компромисс:
– Мужики, хорош спорить! Давайте устроим соревнование! Кто дальше с Боцманом пройдёт по территории, не подорвавшись на «мине», тот получает почётное звание «Лучший друг человека» и право на дополнительный выгул в вечернее время!
Так, с лёгкой руки Вовы, в госпитале зародился новый, не имеющий аналогов в мире вид спорта – «кинологический биатлон с элементами сапёрного дела». Пациенты, выстроившись в очередь, торжественно шли по заранее утверждённому маршруту, зорко высматривая свежие «трофеи» и грациозно уворачиваясь от них. Победитель удостаивался всеобщего уважения, завистливых вздохов и кружки компота без очереди, что в госпитальных условиях приравнивалось к олимпийской медали.
Тем временем Боцман, осознав свою незаменимость, окончательно вошёл во вкус. Он стал центром вселенной. Ему пели под гитару душевные баллады, ему читали вслух газеты, ему даже посвятили оду, нацарапанную на тумбочке:
«Овчарка ты наша клиническая,
Любовь твоя – сила магическая.
Хоть сыплешь снарядами мимо,
Ты сердцу больного необходима».
Даже суровый полковник Растеряхин, поначалу грозившийся выслать «четвероногий элемент, нарушающий устав», сдался. Он начал тайком подкармливать пса сухариками из своего пайка, правда, строго фиксируя каждую операцию в служебном журнале: «Расход: два сухаря. Статья: укрепление морально-психологического состояния личного состава посредством привлечения кинологических ресурсов».
Но, как известно, затишье не бывает вечным. Однажды ночью, ведомый инстинктами и урчанием в животе, Боцман совершил диверсионную вылазку в столовую. Утром госпиталь предстал в виде декораций к фильму-катастрофе: разорванный мешок овсянки покрывал пол ровным слоем, словно поле боя после снежной бури. Посреди этого овсяного великолепия, как сытый полководец на захваченной территории, возлежал довольный пёс, который явно нашёл свой личный шведский стол и не собирался его покидать.
Последствия были предсказуемы и оглушительны. Через час в коридоре начался звуковой артобстрел такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка. Вова, бледный, как только что выстиранная простыня, носился с вёдрами и швабрами, пытаясь локализовать последствия «овсяной диеты». Пациенты спешно эвакуировались в палаты, плотно закрыв двери, а Люба сидела посреди этого хаоса, гладила виновника торжества по голове и философски шептала:
– Но ведь любовь всё простит… всё простит… правда, Боцман?
Растеряхин, с ужасом оглядывая масштабы бедствия, не выдержал и сделал новую запись в своём журнале: «Экспериментальная овсяная терапия признана крайне небезопасной. Побочные эффекты: ночная канонада, незапланированный перерасход моющих средств и тотальная потеря аппетита у всего личного состава. Однако, следует отметить, что уровень счастья в отделении, несмотря на акустические помехи, остаётся стабильно высоким».
Казалось бы, после такого «овсяного апокалипсиса» Боцмана с позором изгонят из госпиталя. Но произошло нечто невообразимое: бойцы восприняли его гастрономический подвиг как «акт великого самопожертвования во имя коллектива».
– Он принял удар на себя! Он страдал животом вместо нас! – с пафосом заявил Петров на экстренном собрании.
– Молодчага! – громогласно поддержал его Сидоров. – Настоящий мученик диетологии! Он показал нам всю опасность углеводной диеты!
Так в госпитале начался настоящий культ личности Боцмана. В первой палате на стене соорудили «доску почёта»: на наволочке углём был нарисован героический профиль овчарки с подписью «Он страдал за нас». Вторая палата немедленно объявила конкурс на лучшее стихотворение, посвящённое «овсяному мученику»:
«Больница тоской нас давила,
И каша была нам врагом.
Но пёс в неё зубы вонзил,
И в сердце зажегся огонь!»
Третья палата пошла дальше – один художественный тип в гипсе слепил «бюст Боцмана» из хлеба и сахара. Санитар Вова пытался его съесть, но был изгнан под крики: «Не жри святыню!»
Растеряхина назначили председателем жюри по подведению итогов конкурса. Он сидел, мрачно разглядывал портреты и стихи, и каждый раз вздыхал тяжелее предыдущего. В конце концов он произнёс:
– Так, товарищи. Первое место – овсянке. Второе место – собакам. Третье – вашей наглой фантазии. Всё!
Но пациенты не унимались. Они придумали «собачью художественную самодеятельность»: вечером Боцман выходил на сцену (то есть на перевёрнутую койку) и под дружные хлопки делал то, что умел лучше всего – садился, махал хвостом и смотрел в глаза так, что все вокруг таяли. Для финала его учили лаять на мотив старой песенки про собаку Люси. Вова дирижировал половником, хор больных подтягивал на костылях, и зал ревел от восторга.
– Видите? – сияла Люба. – Это же великая любовь!
– Великая головная боль, – бурчал Растеряхин, но улыбку прятал в усы.
Собаки в госпитале официально, конечно же, не было. В строгих отчетах полковника Растеряхина пёс фигурировал под кодовым названием «подвижный терапевтический тренажёр». В графе «Затраты» педантично выводилось: «ведро – 1 шт., швабра – 1 шт., овсянка – 4 кг/неделя». А в графе «Эффект» значилось: «Резкое повышение морального духа, укрепление боевого товарищества и рост веры в светлое, пусть и слегка пахнущее псиной, будущее».
А что же Боцман? Он, развалившись посреди коридора, как падишах на подушках, был абсолютно счастлив. Окруженный толпой обожающих его пациентов в пижамах, пёс всем своим видом демонстрировал непреложную истину: любовь, даже с такими побочными эффектами, как шерсть в компоте и внезапные лужи, – лучшая терапия на свете.
***
После очередного вечера художественной самодеятельности, где Боцман подвывал под гитару с особым трагизмом, пациенты решили: хватит этой подпольной деятельности. Пора официально утвердить лохматого терапевта в штате госпиталя.
– Мы требуем справедливости! – громыхнул Петров, используя костыль как судейский молоток. – Чтобы Боцману немедленно выдали белый халат, персональный бейджик и двойную порцию каши!
Сказано – сделано. Из старой простыни соорудили белоснежный халат с элегантным вырезом для хвоста. Из консервной банки от сгущенки вырезали блестящую медаль «За подвиги в борьбе с вселенской тоской». А на картонном бейджике каллиграфическим почерком вывели: «Старший санитар Боцман. Специализация: экстренное облизывание, виляние хвостом и душевная терапия».
С первых же официальных дежурств новый «сотрудник» проявил себя как настоящий профессионал: обход палат проводил с немецкой пунктуальностью, особенно задерживаясь там, где в тумбочках подозревалось наличие котлет; уколы, правда, делать не научился, зато мастерски зализывал раны: пациенты клялись, что его слюна обладает мгновенным обезболивающим эффектом; тревожных больных успокаивал одним тяжёлым вздохом и глубоким философским взглядом, который говорил: «Держись, браток, я всё понимаю».
Но главным талантом Боцмана оказалась диагностика симуляций. Однажды санитар Вова, мечтая отпроситься с дежурства, решил изобразить смертельную болезнь с температурой под сорок. Боцман подошёл, тщательно обнюхал «больного» с головы до ног, скептически гавкнул два раза и, фыркнув, удалился. Полковник Растеряхин, наблюдавший эту сцену, строго изрёк:
– Мнению коллеги доверяю. Температуры нет. Вова, марш драить полы!
С тех пор Боцман стал неофициальным «полиграфом» госпиталя. Ни одна хитрость не могла укрыться от его чуткого носа.
– Это не собака, а новейший инструмент военно-полевой медицины! – с гордостью заявлял Растеряхин, но, оставшись один, со вздохом добавлял в журнал очередную запись: «Эффективность санитара Боцмана – высокая. Побочные эффекты: шерсть в супе, разорванные тапки главврача, тотальная влюблённость личного состава».
Апогеем карьеры Боцмана стал день, когда он решил внести свой вклад в обеспечение безопасности объекта. Сидя у окна, Люба с ужасом заметила, как её питомец с деловитым видом тащит из кустов какой-то подозрительный предмет. Когда Боцман с гордостью водрузил находку на стол в ординаторской, все присутствующие ахнули: в пакете лежала настоящая, хоть и ржавая, учебная граната!
– Мама дорогая! – закричал санитар Вова, прячась за швабру. – Это же… это же… тактический боеприпас!
Боцман, словно осознавая всю серьёзность момента, сел рядом, вильнул хвостом и посмотрел Ивану Оленевичу прямо в глаза с выражением: «Спокойно, командир, я всё держу под контролем».
Пациенты немедленно разделились на три лагеря:
– Срочно обезвредить!
– Нет, соорудить из неё памятник Боцману!
– Предлагаю выдать ему награду за отвагу и внеочередную котлету!
Растеряхин, побледнев, схватил ручку и начал диктовать план действий:
– Первое: оцепить коридор! Второе: эвакуировать всех, кто может ходить! Третье… Вова, ты что творишь?!
А санитар, вооружившись половником, уже бежал к столу с криком:
– Я её сейчас обезврежу! Силой кухонной мысли!
И тут Боцман продемонстрировал свой профессионализм: он аккуратно подвинул гранату носом в дальний угол стола, накрыл её лапой и строго посмотрел на всех присутствующих.
– Ладно, – выдохнул Растеряхин, вытирая пот со лба. – Если он и гранату может держать под контролем, то… присвоить ему временный статус «главного по антитеррору».
Пациенты разразились аплодисментами, Вова с облегчением опустил половник, а Люба счастливо улыбалась. Журнал Растеряхина в тот вечер пополнился исторической записью: «Санитар Боцман проявил выдающуюся инициативу в обращении с потенциально опасными объектами. Побочные эффекты: массовое умиление, лёгкая паника среди персонала и окончательное укрепление веры в нашего четвероногого спасителя».
Закончив чтение, полковник Романцов вытер пот со лба и слёзы с глаз. Поймал себя на мысли, что, пока читал, несколько раз громогласно расхохотался. Стало стыдно. Ведь госпиталь, его, можно сказать, собственный полощут почём зря! Он устало закрыл браузер и откинулся на спинку кресла. «С этим пора кончать», – подумал и вдруг ощутил, что хочет продолжения. Силой воли отогнал эту крамольную мысль.
– Нет, Глухарёв. Я тебя всё-таки достану…
Телефон зазвонил, Олег Иванович поднял трубку.
– Романцов. Слушаю.
– Здравствуйте, вы – Иван Оленевич Растеряхин? – послышалось в трубке.
У начальника госпиталя отпала челюсть.