- Когда я вырасту большая. Глава 17.
Утром семья проснулась от того, что с крыши сошёл снег. Громко прошелестев, он обрушился в сугроб, проткнув радужный наст длинными ребристыми сосульками. Данила вскочил с дивана и начал протирать сонные глаза. Тело затекло от сбившейся за ночь набок одежды. Металлическая ременная пряжка вонзилась в бедро, пальцы затекли в тугих шерстяных носках. Он поднял и опустил плечи, наклонил корпус вправо и влево, упёрся руками в бока.
Жена вставать не собиралась. Маруся сладко зевнула, показав белые острые зубки, потянулась полными руками вверх, темнея подмышками.
- Ты чего? -шёпотом спросил её муж. - Разве вставать не собираешься?
- И тебе доброе утро, - молодая женщина переложила ребёнка к стене и натянула одеяло до подбородка. - Посплю ещё. Устала ночью его таскать на руках, - она показала глазами на сына.
- Так разбудила бы, - с напускной укоризной сказал Данила, возвращая блестящую бляху на место. - Я тоже почти не спал. Просто думал, ему с матерью спокойнее будет, - он пригладил смоль курчавых волос правой ладонью, как-то по-девичьи тряхнув головой.
«- Надо же, - подумала Маруся, - не замечала раньше за ним такое. Хорошится, словно девка на выданье!»
- Пойду, печь затоплю что-ли, - исподлобья посмотрел на неё муж, но не двинулся с места, как будто ждал чего-то.
- Ну, иди, - подбодрила его Маруся. На языке вертелось невысказанное с вечера, но она решила подождать.
Говори - не говори, только близкий человек всегда перемену в другом чувствует. По коротким взглядам, бросаемым женой, Данила чувствовал что-то неладное. Как будто виноват он. Только вины своей он не знал, и от этого вдвое обиднее становилось ему. Мужчина тайком поглядывал на Марусю, она же, перехватив его вопросительный взгляд, улыбалась в ответ. И губы её изгибались в такой насмешке, что не по себе становилось Даниле.
Мальчика решили назвать Кириллом. Он не причинял много хлопот. Много ел и спал, как все новорожденные. Когда пелёнка под его розовой, без опрелостей, попке, намокала или пачкалась, он только недовольно кряхтел и ёрзал. Мать успевала и приготовить, и прибраться, и выстирать пелёнки. Маруся становилась спокойной и какой-то отстранённой, будто сила, наполнявшая её, была тайной и не всем постижимой.
Данила спустя неделю не выдержал.
- Марусь... Ты разлюбила меня что-ли?
- С чего ты взял? - снова эта кривоватая ухмылка, про себя заметил муж.
- Всё поглядываешь на меня, как на врага революции... Чем я виноват, в глаза мне скажи! Сил нет больше терпеть твои ухмыляния, - Данила стоял рядом с кормящей женой, спокойной, невозмутимой.
- Думаю... - ровно ответила Маруся, - думаю, не сошёлся ли ты со своей дорогой тёщей, пока я в больнице родами мучалась, - она натянула платок на ухо, поправила золотую бабушкину серьгу.
- Ты чего, Марусь, с ума сошла? Или это от того, что грудью кормишь, мозги совсем поплыли? - страшная ярость полыхнула в его голубых глазах.
- Не знаю, Данила, у кого что поплыло, или наоборот, ещё крепче стало, - она снова ухмыльнулась. - Только пока я за сыном смотрела в первый вечер, ты с матерью моей прямо за столом обжимался, - с внезапно подступившими слезами на глазах, выпалила Маруся. - Каково мне, думаешь, на вас обоих глядеть? Это при мне было, пока я за вот этой тряпочкой лежала, - она кивнула на ситцевую занавеску. - А что без меня было, того не ведаю, дорогой муженёк!
- Жена-а-а! Маруська-а-а моя! Чего ты такое говоришь! Да как у тебя язык повернулся... - Данила замер на месте, не веря своим ушам.
- Жена... Язык у меня повернулся... - передразнивая, кивала молодая женщина, укоризненно поводя головой по сторонам. - Видел бы ты себя! Тьфу, срамота! Пьянущий, язык лыка не вяжет, и мать тебя оглаживает. Хотела ещё ночевать остаться. Потом хотела, чтобы ты её провожать пошёл. Скётся около тебя, смотреть стыдно! - Маруся один раз шмыгнула носом, и тут долготерпимую плотину прорвало. Полились упрёки, обидные слова, и самое страшное, слова сожаления.
- Да я не пьяный был, Марусь! - искренне возмутился Данила. - У меня даже похмелья не было, - привёл он, по его мнению, железобетонный довод.
- За это тёщеньке спасибо скажи. Масла сливочного в картошку не пожалела. Вот ты и как окосел, не понял, и похмелья не ощутил.
- Маруся, ну хватит, - попытался остановить её муж. - Тебя одну люблю, не нужен больше мне никто. А мать твоя... Марусь, это же мать твоя, твою мать! Ох, - сконфузившись, притормозил Данила. - Извини, конечно, но тётка Ирина... И в мыслях у меня сроду не было, чем хочешь, поклянусь!
Он встал на колени перед женой и ребёнком:
- Маруся, не дури. Посмотри на меня! - он с улыбкой заглядывал в лицо жены. По её щекам текли слёзы, нос покраснел и опух. - Я ведь тебя даже такую зарёванную люблю. Где тебе ещё такого мужика сыскать? Успокойся, дурочка моя, и мысли свои тёмные выкинь из головы. Обещаю, пока я жив, повода не дам усомниться во мне, поняла? - он вытер пальцами стекающие слезинки, царапнув нежную Марусину щёку грубыми мозолистыми пальцами.
- Она тебе правда никогда не нравилась? - всхлипнула по-детски жена, успокаиваясь, как природа после быстрого майского ливня.
- Никогда, - покачал головой Данила. - Дай поцелую тебя, моя солёная дурочка, Марусечка моя!
После этого разговора женщине как будто полегчало. С этого дня, каким бы широким и долгим не было застолье, Данила рядом с тёщей не садился, предпочитая место исключительно рядом с женой. Да и Ирина Степановна после того случая будто поскромнела и присмирела. Не распоряжалась больше в доме дочери, и не тыкала её худшими качествами, якобы перешедшими по наследству от матери к ребёнку.
Время шло. Высоченные сугробы, наметённые и нагребённые в деревенских дворах сначала съёжились, показывая гневные чёрные рыхлые проталины, будто выеденные зубами неизвестного зверя. Затем осели, расползаясь по чёрной земле и растекаясь лужами, которые ночью ещё крепко подмерзали. Наконец, деревня неминуемо покорилась плодородной грязи, покрытой в самых нужных местах деревянными сколоченными между собой досками, похожими на мостки. Мостки эти лежали у магазина, пересекая глубокую, не высыхающую до лета, лужу и выползая на квадратное бетонное крыльцо. Такие же невзрачные, но незаменимые мостки были у колхозного правления, и у детского сада. Ходить по ним было отдельным видом искусства, так как шаткие досочки могли обрызнуть резво шагающего человека сзади, достав до платья или штанов выше резиновых сапог. И это время в деревне пролетело быстро. Мужики собирались у правления раньше раннего, прикуривая папиросу о папиросу друг у друга, смеясь, щурясь от дыма, и поплёвывая едкие крошки махорки. Готовились к посевной, объезжали поля. Заводили сеялки, разбирали, смазывали горячее ещё железо, расстилая фуфайки прямо на земле.
Данила тоже уходил рано, а возвращался в прохладные синие сумерки, принося с собой запах мазута, машинного масла и терпкий, ни с чем не сравнимый, мужской дух. Иногда он приходил на обед, и Маруся счастливая, с раскрасневшимися как в девичестве, щеками, смотрела, как Данила плещется во дворе у умывальника, приколоченного к старой берёзе. Разворачивала большое полотенце и вытирала его красные от загара лицо и шею, отворачиваясь от яркого солнца и смущённо улыбаясь. Ел он быстро, отправляя в рот полными ложками суп или кашу. Не забывал между делом дуть на горячий чай и помешивать его быстро, невзначай постукивая по круглым бокам.
Прошла и посевная, горячая, быстрая, когда в колхозе спят мало, а работают много.
Маруся с утра выносила на крыльцо таз и ведро с водой, которая через пару часов уже нагревалась на солнце. Застирывала быстро обмоченные сыном пелёнки, споласкивала в ведре и тут же развешивала на бельевой верёвке, натянутой вдоль забора. И всё у неё, расторопной, спорилось, всё получалось. Молока было вдоволь, сыночек Кирюша особых хлопот не доставлял. Муж, несмотря на дневную усталость, к вечеру будто превращался в молодого парня. Зажимал её за печкой, или в сенях. Нашёптывал шальные слова, будто они и не были женаты. Трогал крупными ладонями ласково, обжигая горячим дыханием зардевшуюся шею.
В эту пятницу Данила пришёл рано, около четырёх. Не снимая грубой рабочей куртки, подошёл к сыну. Склонился над мальчиком, подмигнув и почмокав губами, как молоденькому жеребёнку. Обнял сзади Марусю, которая натирала на железной тёрке крупную сочную морковь, положил ей голову в кепке на плечо:
- Смотри, жена, что я тебе принёс!
Бережно отодвинув в сторону полу робы, достал букет по-снежному белой сирени с четырехпалыми раскрытыми цветами. Маруся взяла букет из его рук и поднесла к лицу, закрыв глаза от предчувствия знакомого с детства запаха. И тут же отодвинула от себя скромный букет, с недоверием посмотрев на Данилу:
- Ой... Все мазутом пропахли... Или газ под щами погас... - женщина повернулась к газовой плите, на которой по-прежнему кипел суп. - Не пойму, почему такой странный запах?