Глава 4 из 4
Кабинет Нестерова не изменился с тех пор, как Злобин впервые переступил его порог месяц назад. Те же дипломы в рамках, та же фотография с президентом, тот же массивный дубовый стол. Но атмосфера стала совершенно иной — вместо отчаянной надежды в воздухе висела тяжёлая, почти осязаемая боль.
Владимир Аркадьевич сидел в своём кресле, постаревший за эти недели лет на десять. Седина у висков стала заметнее, а глаза — тусклыми, потухшими. Руки дрожали, когда он поднимал к губам стакан с водой. Рядом, на диване, сжавшись в комочек, сидела Марина — теперь уже не гордая дочь высокопоставленного чиновника, а просто раскаявшаяся девочка в мятом свитере.
— Значит, всё это время... — начал Владимир Аркадьевич, но голос предал его, сорвался на полуслове.
— Да, папа, — тихо ответила Марина, не поднимая глаз. — Всё это время я обманывала тебя. Тебя и всех остальных.
Злобин стоял у окна, давая семье время переварить правду. За стеклом моросил октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу, словно слёзы. Он уже видел подобные сцены — когда рушился привычный мир, когда самые близкие люди становились чужими. Но каждый раз это ранило, словно в первый.
— Я не понимаю, — продолжил отец, и в его голосе звучала не злость, а растерянность. — Чего тебе не хватало? Денег? Внимания? Я дал тебе всё, что мог...
— Не в этом дело, — прошептала Марина, и Злобин заметил, как её плечи затряслись. — Я... я хотела быть взрослой. Самостоятельной. Марк говорил, что ты контролируешь каждый мой шаг, что я никогда не буду свободной, пока завишу от тебя.
— И ради этой "свободы" ты решила меня обокрасть?
— Нет! — Марина резко подняла голову, и Злобин увидел в её глазах отчаяние. — Я думала, что мы возьмём деньги временно. Что потом вернём. Что никто не пострадает. Марк обещал...
— Марк обещал, — с горечью повторил Владимир Аркадьевич. — А что обещала ты? Своему отцу? Своей семье?
Марина снова опустила голову, и по щекам покатились слёзы.
Злобин отвернулся от окна. Пора было вмешаться:
— Владимир Аркадьевич, нам нужно решить, как действовать дальше.
— Как действовать? — чиновник посмотрел на него усталыми глазами. — А что тут решать? Дело нужно замять. Полностью. О нём не должна знать ни одна лишняя души.
— Боюсь, это невозможно, — твёрдо ответил Злобин. — Слишком много людей вовлечено. Банковские служащие, технические специалисты, оперативники...
— Всё можно уладить, — в голосе Владимира Аркадьевича появились знакомые властные нотки. — У меня есть связи, возможности. Дочь — жертва мошенника, который воспользовался её доверчивостью. Она помогла следствию его найти. Всё.
— А как же справедливость? — Злобин шагнул ближе к столу. — Марк должен ответить за свои действия. И ваша дочь тоже.
— Моя дочь уже ответила, — отец взглянул на Марину. — Посмотрите на неё. Разве этого недостаточно?
Злобин действительно посмотрел. Девочка сидела, обхватив колени руками, и тихо всхлипывала. Волосы растрепались, лицо опухло от слёз. Она выглядела сломленной, раздавленной грузом собственной вины. Но подполковник знал — внешние страдания проходят, а безнаказанность порождает новые преступления.
— Недостаточно, — сказал он. — Потому что через год, два, пять лет она может снова поверить очередному проходимцу. Потому что, если не будет официального расследования, Марк останется на свободе и найдёт новых жертв. Потому что справедливость — это не торговля.
Владимир Аркадьевич встал из-за стола:
— Подполковник, вы забываетесь. Я не просто отец пострадавшей, я ещё и...
— Высокопоставленный чиновник, я помню, — перебил его Злобин. — Но в этом кабинете сейчас сидят не чиновник и полицейский. Здесь сидят отец и человек, который пытается защитить других отцов от подобной боли.
— Вы не понимаете, — голос чиновника стал тише, почти умоляющим. — Если это выйдет наружу, моя карьера закончится. А вместе с ней — все проекты, над которыми я работаю. Сотни людей потеряют работу, миллионы рублей бюджетных средств уйдут впустую...
— А сколько людей пострадает, если такие, как Марк, будут чувствовать себя неуязвимыми?
Повисла тишина. За окном усилился дождь, и капли забарабанили по стеклу более настойчиво. Марина подняла голову:
— Папа, — сказала она тихо, — может быть, он прав?
— Что?
— Злобин. Может быть, нужно довести дело до конца? Я... я готова понести ответственность.
Владимир Аркадьевич посмотрел на дочь так, словно видел её впервые:
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю. И понимаю, что я заслуживаю наказания, — Марина встала с дивана, и Злобин заметил, что спина у неё выпрямилась. — Я предала тебя, папа. Предала семью. И если я сейчас снова спрячусь за твоим положением, я буду лгать самой себе до конца жизни.
Отец долго молчал, изучая лицо дочери. Потом тяжело вздохнул:
— Хорошо. Но с одним условием — никаких интервью прессе, никаких громких заголовков. Только официальное следствие.
Злобин кивнул:
— Согласен. Дело будет вестись максимально деликатно.
В последующие две недели Марина выложила следователям всё — до последней мелочи. Как Марк вошёл в её жизнь аккуратно, почти невидимо, как умел играть на её слабостях, постепенно внушая, что отец ничего не понимает, что держит её в золотой клетке, не даёт свободы, не верит в неё. Как потом, ласково и сочно, предложил схему «временного займа» — мол, займём, вернём, никто не заметит, всё под контролем. А по факту, этот «займ» стал настоящей аферой, в которую Марина втянулась по уши.
Она не стала выкручиваться: все пароли, всю переписку, финансовые лазейки и схемы — всё это легло на стол следователей.
Марк скоро оказался в международном розыске — справедливость застучала его имя по всем базам. Часть похищенных денег удалось вернуть: они ждали своего часа на чужих счетах, до которых Марк банально не дотянулся. Остальное, конечно, кануло в лету… Но семье Нестеровых уже было всё равно: важнее оказалось выжить, выстоять, не развалиться окончательно.
Суд в итоге наказал Марину не слишком строго — два года условно, испытательный срок. Учли всё: и искреннее раскаяние, и активную помощь следствию, и то, что сама стала жертвой хитроумных манипуляций. Владимир Аркадьевич на своём кресле удержался — репутация спасла, сам губернатор вступился, помог замять волну. Однако слухи уже ползли по коридорам: дескать, не смог воспитать дочь, в семье разлад.
Спустя месяц — новость: Марка задержали в Таиланде по запросу Интерпола. Говорят, теперь у него впереди долгий суд и, скорее всего, немалый срок за решёткой.
Злобин встретился с Нестеровыми в последний раз, когда всё уже, по сути, закончилось, суд прошёл, страсти улеглись, но воздух в кабинете был совершенно другим — чужой, настороженный. Между отцом и дочерью не осталось прежней лёгкости. Забота и вежливость — да, но глубоко внутри что-то хрустнуло и уже не срастётся.
— Как дела? — спросил Злобин у Марины.
Марина чуть улыбнулась, устало, как будто вся усталая боль нашла отражение в этом движении.
— Учусь жить заново, — призналась она. — Устроилась в обычную фирму, не по протекции, сама. Зарплата смешная, квартира съёмная, никаких бонусов и исключений… Но знаете, оказалось, это не так страшно, как я себе представляла.
— А отношения с отцом?
Марина посмотрела на Владимира Аркадьевича, который читал документы за своим столом:
— Мы... работаем над этим. Папа пытается меня простить, а я пытаюсь заслужить это прощение. Но я понимаю — доверие нельзя склеить, как разбитую вазу. Оно либо есть, либо его нет.
— Время лечит, — сказал Злобин.
— Надеюсь, — произнесла она, и в голосе мелькнула тень сомнения.
—Иногда мне кажется… — Марина отвела взгляд, будто объяснялась не столько с Злобиным, сколько с самой собой, — что папа смотрит на меня и внутри у него мелькает мысль: «А вдруг она снова меня обманет?» И вот что делать — я не знаю. Как, чем доказать, что всё, хватит… что такого больше не будет?..
— Иногда даже сама себе не верю. А ведь ему — тем более трудно.
Владимир Аркадьевич поднял голову от документов:
—Марина, я никогда так не думаю.
— Правда?
— Правда. Я думаю другое: "А что я сделал не так? Где ошибся? Почему моя дочь решила, что не может мне довериться?"
Злобин вдруг очень ясно увидел: и Марина, и её отец — оба носили в себе горькую вину. Оба. Каждый по-своему винил себя за то, что произошло, и эта тяжесть мешала им хотя бы попытаться вернуть прежнюю близость.
Ни Марина, ни Владимир Аркадьевич просто не знали, с какой стороны к этому подступиться, кто должен сделать первый шаг… и возможно ли это вообще.
Он помолчал, не желая давить, осторожно подбирая слова.
— Может быть… вам попробовать поговорить с семейным психологом? — высказал наконец аккуратно, глядя Марине в глаза. — Иногда с чужим человеком легче начать. Или хотя бы понять — с чего именно начать.
Он говорил это тихо, без напора, просто как совет человека, неравнодушного к их судьбе.
Отец и дочь переглянулись:
— Мы об этом думали, — сказал Владимир Аркадьевич. — Просто... трудно признать, что твоя семья нуждается в помощи со стороны.
— Признание проблемы — это не слабость, а мудрость, — возразил Злобин.
Он попрощался с ними — коротко, по-доброму, без лишних слов. Дверь захлопнулась за спиной, и Злобин вышел на улицу.
Ноябрь в этот день был щедр на свет — солнце сияло по-зимнему чисто и резко, будто нарочно, чтоб обозначить: да, всё впереди, всё остро-новое. Но это был свет без тепла... Лучи ложились на асфальт ледяной паутиной, слепили глаза, и всё равно казалось — сейчас вдохнёшь, а внутри останется только прохладная пустота.
Он остановился на секунду, оглянулся. В окнах кабинета стояли тонкие силуэты — Марина и её отец. И оба тоже, наверно, смотрели сквозь это холодное солнце, надеясь услышать хоть какой-то призыв к примирению.
А город тем временем жил своей беспокойной жизнью — машины ревели вдоль дорог, кто-то смеялся, кто-то торопился... Всё, как всегда. Только внутри у Злобина теперь тоже что-то дёрнулось, что-то изменилось.
Подполковник закурил и задумался о том, чему научило его это дело.
За двадцать лет службы он видел разных преступников — жестоких и циничных, отчаявшихся и загнанных в угол. Но Марина была особенным случаем. Она не была злодеем в классическом понимании, но её поступок причинил боль самому близкому человеку. И эта боль оказалась страшнее любых материальных потерь.
Злобин думал о том, что справедливость — понятие сложное. Закон гласит одно, жизнь диктует другое, а человеческое сердце — третье. Марина понесла наказание по закону, но настоящая кара — разрушенные отношения с отцом — оказалась куда суровее любого приговора.
Мобильный телефон завибрировал. Новое дело — пропал подросток из благополучной семьи. Злобин затушил сигарету и направился к машине.
Казалось, дела похожи одно на другое, как две капли воды. Но стоило копнуть глубже — и схожесть рассыпалась: за каждой историей жила своя боль, своя надежда, своя неповторимая трагедия.
***
Прошло полгода. Обычный городской вечер, Злобин спешил по своим делам — и вдруг из толпы навстречу вышла она.
Марина. Узнал сразу, но сразу и не поверил — как будто встретил кого-то чуть изменившегося, обновлённого. Она действительно другая: прямая спина, спокойная улыбка, в глазах — почти озорной блеск.
— Здравствуйте, Алексей Сергеевич! – сказала просто, без неловкости, легко.
Они остановились поговорить. Марина рассказала, что устроилась на новую работу — место небольшое, но коллектив хороший, задачи интересные. Да и просто — ей впервые за долгое время нравится то, чем она занимается.
— А ещё… — тут она чуть сконфузилась, — я… встречаюсь с молодым человеком, — и улыбнулась шире. — Он совсем не из «золотой молодёжи», обычный, честный. С ним так просто. И, наверное, именно этого мне и не хватало — простоты и настоящности.
Злобин слушал и думал: вот она, жизнь. Всегда даёт шанс — если сам готов его принять.
— А как отец? — спросил он.
— Лучше, — улыбнулась она. — Мы ходим к психологу. Медленно, но восстанавливаем отношения. Папа сказал недавно, что гордится мной — впервые за долгое время.
— За что?
— За то, что я нашла в себе силы начать заново. Без его помощи, без его связей. Просто как обычная девушка, которая хочет честно зарабатывать на жизнь.
Злобин кивнул. Может быть, это и была настоящая справедливость — не наказание, а возможность исправиться. Возможность стать лучше, чем ты был вчера.
Они попрощались, и подполковник пошёл дальше по своим делам. В руках у него была папка с новым расследованием, впереди его ждали новые тайны, новые загадки человеческой природы. Но теперь он знал точно — иногда самые близкие люди действительно могут оказаться главными предателями. Но это не значит, что им нельзя дать второй шанс. Справедливость — это не только наказание за проступки, но и надежда на искупление.
Предыдущая глава 3: