Удивительно проникновенную историю рассказала дитя войны Надежда Иосифовна Пушкова (Архангельская область, поселок Новолавела). Надежда Иосифовна всю жизнь живет на Пинежье - это север России, Пинежский район Архангельской области. В ее рассказе переданы детали быта северян в годы войны и первые послевоенные годы и даже особенности пинежского диалекта.
«Когда началась война, мне шел второй год, а когда провожали на фронт отца, мне было три с половиной года, – это я уже помню. Отец пообещал привезти отрез на платье, поэтому я не плакала.
День Победы встречали у трибуны, был митинг, выступала председатель сельского совета Анна Ивановна Шелгачева. Много было слез – и от радости, и от горя. Играл на гармони инвалид войны Хромцов, кто-то плясал и пел. Жены и дети погибших на войне, обнявшись, плакали…
Отец приехал весь худой, больной, но обещание свое выполнил – ситцу небольшой отрезочек привез. Мама тут же сшила мне платье – я всем соседям показывала.
В 1946-47 годах у нас на Пинежье прошли ранние заморозки, жито (ячмень) не налилось, и колоски были пустые (убоина), картофель – одни пульки. Вот эти годы были труднее военных. Давали пять килограммов овса на десять дней, дети, стоявшие в очереди к кладовщику, обессилев, садились прямо на землю. В эти годы очень много умерло народу, особенно маленьких детей. Мы, дети постарше (пяти-восьми лет), могли сходить на пожню, насобирать щавеля, дикого лука, поискать ягодок смородины и малины.
1948 год был урожайный, жито уродилось, и картофель был хороший, но народ уже истощал, и смертность по-прежнему была большая. В сорок девятом речки ото льда очистились рано, и снег растаял, но потом начались большие заморозки, трава не росла – земля была голая. Это очень сказалось на кормлении скота: на волю не выпустишь, холодно, а во дворе кормить было нечем. Ездили в лес – рубили хвою и запаривали ее. Мы, дети, шли с матерями на пожни, где стояли стога, загребали труху, а осенью был заготовлен олений мох – ягель, вот так и спасались…
Когда настали дни потеплее, по берегам речек выскочила зеленая травка, но она была в иле, потому что заливало водой. И вот тут нашу семью постигло несчастье. В нашем конце деревни за один день илом отравились семь коров. Наша Зинка пришла с реки, легла у дома и мычала.
Отец съездил в Суру за ветеринаром Иваном Кузьмичом Чуркиным. Иван Кузьмич долго промывал Зинке кишечник, боролся за жизнь нашей кормилицы, но потом сказал отцу, что кишечник засел и тянуть больше нельзя… Корова лежала на соломе, я сидела с ней рядом, ее голова была на моих худеньких коленках. Я разговаривала с Зинушкой, и плакала, и все гладила ее по голове между рогами. Ей-богу, из глаз Зинки покатились настоящие крупные светлые слезы… Я тут же позвала маму (она была близко, на поле). Чтобы я не видела ничего, меня отправили в дом.
На этом история не закончилась. В деревне жить без коровы, да еще с пятью детьми в семье, очень трудно. Родители написали заявление в правление колхоза, чтобы нам дали хоть бракованную коровушку, но получили отказ. И тогда началось хождение по мукам.
Собрались мы с мамой в соседний колхоз деревни Сульца. Мама положила в котомочку два житника, несколько вареных картошин, соль, сахарку колотого и кружку, чтобы выпить драгоценной воды. Было это в двадцатых числах мая. Прошли мы с ней половину пути, поели и отправились дальше. В Сульце у отца был друг Александр Булыгин. Мы переночевали в его доме, а рано утром пошли в правление колхоза.
Заведующий МТФ (молочно-товарной фермой) привел нас на ферму и показал двух коровушек, конечно, из бракованных. Одна корова была черная, с большим выменем, но видно, что старая, ребра торчат. Вторая была молодая, первотелок, черно-пестрая, красивая, но вымя у нее было маленькое. Мне старая корова не понравилась, я к ней даже не подошла, а гладила по голове молоденькую.
Когда мама решила брать старую, я заревела и стала клясться, что носить траву весь день буду, что вырастим мы эту коровушку… Посреди двора стояли скотницы, они о чем-то разговаривали между собой, закрывая рты уголками платка, наверное, тоже переживали. Заведующий МТФ ходил по двору, подходил к скотницам, делал им какие-то знаки, а я за ним все наблюдала… Мы ушли, так и не выбрав корову.
Утром мама сходила в деревню Шиндема, но там не было коров на продажу. За чаем бабушка Катерина (мать отцова друга Александра Булыгина) сказала про меня, что я во сне разговаривала, наверное, «цего-то про коровушек снилось». Да, мне приснилось, что я взяла у мамы в котомке веревочку и одна пошла на скотный двор. А по пути встретила старичка с бородкой, и он мне сказал, чтобы старую корову не брали, потому что у нее «воспаление хитрости». Я успела во сне подумать, что бывает воспаление легких, и проснулась.
Я сидела на задней лавке, а мама ходила посреди избы взад и вперед, ей надо было скорее идти брать старую корову. Бабушка Катерина сидела на передней лавке у стола, облокотившись левой рукой, а правой постукивала по столу и молчала, разгадывая сон… Вдруг она стукнула ладонью по столу и сказала:
- Дак, девка, ведь завтре порато большой праздник-от – Никола. Вот он, наверно, и подсказывал Наде-то. Ты подумай-ко ладом!
Попрощавшись, мы с мамой пошли уже окончательно брать какую-то из коров. Когда зашли на скотный двор, у меня аж дыхание перехватило, пока не прошли мимо той старой коровы. Только тогда я и вздохнула, а мама, пройдя, еще взглянула на ее вымя…
Молодую коровушку звали Конфеткой. Мама привязала ее и пошла в правление колхоза платить деньги. Мы отправились домой. Помню, было очень холодно. Когда прошли половину пути, мама достала из котомки житничка, отломила краюшку и сказала, что сидеть отдыхать не будем, потому что холодно и поздно. Краюшку свою я съела и думала: вот бы мама еще дала да солью сверху посыпала… Но она шла и не разговаривала, наверное, была на меня сердита.
Дорогой у меня на правой ноге у большого пальца выехала портянка, а на левой ноге подошва у бахилы оторвалась. Я шла - сколько могла, терпела, но потом заплакала… Мама привязала Конфетку, сняла сапоги и отдала мне свои портянки. Теплой рукой погрела мне ноги – красные от холода. Потом она своим поясом туго привязала подошву, и кое-как дошагала я до дому… Дома, умывшись и поев губницы (супу грибного), забралась на печку. Ноги мои ныли…
Лежу и слышу, как мама жалуется бабушке:
- Ну, баба, до цё у нас Надежка-та упряма, ведь заперла на своем: не надо старую корову, дойную, и заорала на весь двор!
- Дак цего ребенка-та слушать? – ответила бабушка…
Мама заплатила деньги за 360 литров молока (налог). Отец через пять дней поехал на лошади за обратом. 180 литров – это пять бидонов обрата (мы, дети, как телята были). Бабушка Катерина из той деревни рассказала отцу, что корова старая через три дня после нашего ухода сдохла на лугу. Она была больная, а заведующий МТФ тогда говорил своим дояркам: «Цыц! Ни слова о болезни коровы, нам в колхозе падеж не нужен!»
Вот так вещий сон предостерег семью от большой беды. Мама всё ходила обнимала меня, а отец называл того заведующего МТФ крепким словцом… Молодую коровушку Конфетку мы вырастили. Вот такая в моем детстве была история. А всего у меня в жизни было двенадцать вещих снов».
Еще один пронзительный рассказ из военного детства вы можете прочитать здесь или перейдя по этой ссылке.