Некоторые семейные реликвии лучше не трогать. Особенно те, что хранят в себе чужие тайны.
Милана Августовна сложила последнюю тарелку в буфет и оглядела опустевшую столовую. После поминок по бабушке Серафиме дом казался особенно тихим — даже старые половицы не скрипели под ногами, словно тоже скорбели.
Она устало провела ладонью по столу, ощущая под пальцами гладкую поверхность дуба. Этот стол помнил три поколения их семьи: детские дни рождения, новогодние ужины, последние разговоры с мужем перед его отъездом в командировку, откуда он так и не вернулся.
— Милочка, а где же скатерть бабушкина? — голос тёти Веры заставил её вздрогнуть.
Милана обернулась. Вера стояла в дверях, держа в руках свёрнутое белоснежное полотно с тонким кружевным краем. Даже в полумраке вечерних сумерек скатерть словно светилась изнутри.
— Тётя Вер, я же говорила — её нельзя стелить на поминки. Бабушка строго-настрого запрещала.
Вера махнула рукой, разворачивая ткань:
— Ерунда какая! Самая красивая скатерть в доме, а мы на пластиковой клеёнке поминали. Серафима Петровна обиделась бы.
Милана хотела возразить, но тётя уже накрывала стол. Ткань ложилась мягко, без единой складочки, словно сама находила своё место. И сразу что-то изменилось в комнате.
Воздух стал гуще. Тяжелее.
— Вера, убери это немедленно.
Но тётя только улыбнулась, поправляя кружевной край:
— Вот теперь по-человечески. А то стыдно было — гости увидят нашу бедность.
Милана подошла ближе и впервые внимательно рассмотрела узор. Мелкие цветочки и листья сплетались в причудливый орнамент, но если приглядеться... Господи, да это же не цветы. Это маленькие фигурки людей, держащих друг друга за руки.
— Тётя, откуда у бабушки эта скатерть?
Вера задумалась, перебирая в памяти:
— Она говорила, что досталась ей от прабабушки Устиньи. Та была... особенной. Травница, что ли. Люди к ней за помощью шли.
Милана провела пальцем по одной из фигурок. Показалось, или кружево действительно слегка дрогнуло под её прикосновением?
— И что с ней случилось? С прабабушкой?
— Пропала она как-то. В голодный год, в тридцать седьмом. Говорят, староста деревенский её... того. А может, и сама ушла куда. Кто теперь знает.
Вера зевнула и потянулась:
— Ладно, племянница, я домой пойду. Завтра ещё придём, доедим остальное.
Когда за тётей закрылась дверь, Милана осталась наедине со скатертью. В доме стояла такая тишина, что слышалось, как тикают сразу трое часов в разных комнатах. Но их тиканье не совпадало — получалась странная, тревожная мелодия.
Она сделала чай и села за стол. Под локтями чувствовалась необычная мягкость ткани — не как обычный лён, а словно что-то живое. Тёплое.
За окном начался дождь. Крупные капли барабанили по стеклу, и в этом стуке Милане слышались голоса. Много голосов — мужские, женские, детские. Шёпот, переходящий в невнятное бормотание.
Она встала, чтобы задёрнуть занавески, и замерла.
На скатерти лежали приборы. Тарелки, вилки, рюмки — всё то, что она убрала после поминок. Но их было больше. Гораздо больше.
Сердце ухнуло вниз. Руки затряслись, проливая чай на белоснежную ткань. Но пятна не появились — ткань как будто впитала жидкость, не оставив и следа.
Милана пересчитала приборы. Двенадцать. На поминках было восемь человек, включая неё саму.
Значит, ждут ещё четверых.
Она схватилась за край скатерти, но пальцы не слушались — словно онемели. А узор... узор определённо изменился. Фигурки людей больше не просто держались за руки. Они танцевали.
Медленный, торжественный танец.
Звонок в дверь разорвал ночную тишину.
Милана замерла. Кто может прийти в половине одиннадцатого? Все родственники разъехались, соседи спят.
Звонок повторился. Настойчивый, долгий.
Она подошла к двери, но не решилась открыть:
— Кто там?
Тишина. Потом тихий, охрипший голос:
— Милочка, это дядя Гриша. Открывай, замёрз я весь.
Дядя Гриша? Но он же умер три года назад. Она сама была на его похоронах, сама несла венок.
— Дядя Гриша?..
— Ну да, кто же ещё. Проспал поминки-то, стыдоба. Серафимочка обиделась, наверное.
Голос звучал совсем как при жизни — тот же хрип курильщика, та же манера растягивать слова. Милана почувствовала, как по спине пробегает холодок.
— Дядь Гриш, да ты же...
— Что я? Открывай давай, дождь-то какой! Или не узнаёшь, что ли?
Рука сама потянулась к замку. И в этот момент Милана услышала звуки из столовой — стук посуды, шорох ткани, тихие голоса.
Кто-то накрывает на стол.
Она на цыпочках подкралась к двери столовой и заглянула внутрь.
За столом сидели люди. Их лица терялись в полумраке, но силуэты были знакомы до боли. Вот дядя Петя, умерший от инфаркта пять лет назад. А рядом — тётя Клава, которая не пережила операцию. И там, в углу...
— Мама? — выдохнула Милана.
Женщина в углу подняла голову, и Милана увидела лицо своей матери — такое, каким оно было до болезни. Молодое, красивое, с живыми глазами.
— Доченька, — мать улыбнулась, — проходи к нам. Мы тебя так ждали.
Ноги сами понесли её к столу. Но у самого порога что-то заставило остановиться. Инстинкт? Страх? Или голос бабушки Серафимы, который вдруг зазвучал в памяти:
«Милочка, запомни — скатерть эту никогда не стели на праздники. И не дай другим стелить. Она... особенная. Покойников зовёт.»
Милана попятилась:
— Вы... вы не настоящие.
Фигуры за столом дрогнули, словно отражение в воде.
— Мы самые настоящие, — мягко сказала мать. — Просто теперь живём в другом месте. А скатерть — это мостик между нашими мирами.
— Проходи, племянница, — добавил дядя Петя. — Что стоишь на пороге?
В дверь снова забарабанили — теперь уже несколько человек.
— Милана! — голос тёти Веры, но какой-то неживой, механический. — Открывай! Мы вернулись доесть поминальное!
— И я здесь! — крикнул кто-то ещё. — Андрей Семёнович! Забыл платок!
— А я кошелёк потеряла! — женский голос, незнакомый.
Сколько их там собралось? Милана прижалась спиной к стене. Все, кто был сегодня на поминках... они вернулись. Но они же живые! Что с ними стало?
Она снова взглянула на стол. Мёртвые родственники сидели молча, терпеливо ждали. А на скатерти появились новые тарелки — ровно столько, сколько голосов звучало за дверью.
— Понимаешь теперь? — спросила мать. — Скатерть не отпускает тех, кто за неё сел. Мы застряли здесь после собственных поминок. И теперь твоя очередь привести к нам новых гостей.
— Но тётя Вера... она же живая!
— Была. Пока не села за этот стол. Теперь она одна из нас.
Милана вспомнила, как тётя накрывала скатерть, как восхищалась её красотой. Неужели уже тогда...?
— А если я уберу скатерть?
Мать печально покачала головой:
— Поздно, доченька. Она уже напиталась. Теперь будет охотиться, пока не соберёт полный стол.
— Сколько?
— Тринадцать. Магическое число. Тогда она успокоится... на время.
Стук в дверь становился всё настойчивее. Голоса — громче и злее.
— Милана! — орал уже дядя Гриша. — Что за дела такие! Открывай немедленно!
— Мы знаем, что ты дома! — вторила ему тётя Вера. — Не прячься!
— Открывай, не то хуже будет!
Милана метнулась к окну. На улице, под фонарём, стояли люди. Те самые, что были сегодня на поминках. Но с ними был и дядя Гриша — бледный, с синими губами, в том же костюме, в котором его хоронили.
Все они смотрели прямо на неё. И улыбались.
— Доченька, — снова позвала мать, — не мучайся. Присядь к нам. Здесь хорошо. Здесь нет болезней, нет старости, нет одиночества.
И правда — все за столом выглядели молодыми, красивыми. Такими, какими были в лучшие свои годы.
Милана сделала шаг к столу. Потом ещё один.
Мать протянула ей руку:
— Вот и умница. Садись рядом со мной.
Но когда Милана уже почти коснулась пальцев матери, её взгляд упал на угол скатерти. Там, в самом замысловатом переплетении узора, она увидела крохотную фигурку женщины с длинными волосами.
Прабабушка Устинья.
И вдруг поняла правду. Устинья не пропала в тридцать седьмом. Она создала эту скатерть — ловушку для живых, дорогу для мёртвых. И сама стала её первой жертвой.
Сколько людей исчезло за все эти годы? Сколько семей потеряло своих близких, даже не подозревая, что те стали пленниками проклятого полотна?
— Нет, — твёрдо сказала Милана.
Фигуры за столом замерли.
— Что "нет", доченька?
— Нет — значит нет. Я не сяду за этот стол. И не дам сесть другим.
Она схватила край скатерти, но ткань обожгла пальцы холодом.
— Глупая девочка, — голос матери стал жёстким. — Ты думаешь, у тебя есть выбор?
— Есть. Всегда есть.
Милана рванула скатерть изо всех сил. Ткань затрещала, но не поддавалась. Фигурки в узоре заметались, словно живые.
Стук в дверь прекратился. Наступила мёртвая тишина.
— Не получится, — сказал дядя Петя. — Скатерть крепче стали. И хитрее змеи.
Но Милана уже не слушала. Она вспомнила слова бабушки, произнесённые много лет назад: «Самое сильное оружие против тьмы — это свет. И любовь.»
Она зажгла все свечи в доме. Поставила их вокруг стола, превратив столовую в маленькую церковь. Пламя отбрасывало причудливые тени на стены, но Милана не боялась.
— Прабабушка Устинья, — сказала она, обращаясь к крохотной фигурке в углу скатерти, — хватит. Ты наказала достаточно людей. Отпусти их.
Фигурка дрогнула.
— Отпусти мою маму. Отпусти дядю Петю. Отпусти всех. Они не заслуживают быть твоими пленниками.
Свечи затрепетали. По комнате пронёсся холодный ветер, хотя все окна были закрыты.
— И отпусти себя, — шепнула Милана. — Ты устала. Столько лет носить в себе боль и злость... Пора отдохнуть.
Скатерть задрожала. Узор поплыл, как акварельная краска под дождём.
— Прости меня, милая, — вдруг произнесла мать совсем другим голосом — старым, усталым. — Я так долго ждала, когда кто-нибудь скажет эти слова.
Это была уже не мать Миланы. Это была прабабушка Устинья.
— Я простила давно, — ответила Милана. — Теперь прости сама себя.
Скатерть вспыхнула ярким светом. На мгновение столовая осветилась, как днём. А когда свет погас, на столе лежала обычная белая ткань — без узоров, без кружев, без магии.
Просто старая скатерть.
Милана осторожно прикоснулась к ней. Ткань была тёплой и мягкой, как человеческая кожа.
За окном послышались голоса — живые, растерянные:
— Что это мы здесь делаем?
— Как поздно-то! Домой пора!
— И дождь прошёл... Странно, вроде только что лило.
Люди расходились по домам, недоумевая, как оказались ночью на улице. Но они были живы. И свободны.
Милана сложила скатерть и убрала её в самый дальний ящик. Завтра отнесёт в церковь — пусть батюшка освятит. А может, и сожжёт.
Некоторые семейные реликвии действительно лучше не хранить.
Особенно те, что помнят слишком много.