В тот день на пороге моего медпункта появился не человек, а грозовая туча. Михаил, тракторист наш, мужик прямой, как оглобля, и такой же несгибаемый. Влетел, не постучавшись, а на руках у него - сокровище. Мальчонка лет пяти, Ванечка. Только сокровище это было до того хрупкое, до того невесомое, что, казалось, дунь на него - и рассыплется. Худенький, бледный, с огромными, не по-детски серьезными глазами цвета пасмурного неба. Сидел на руках у Михаила тихо, как мышонок, и только пальчики на своей рубашонке в узелок завязывал.
- Гляди, Семёновна! - пророкотал Михаил, и стекла в окнах мелко задрожали. - Гляди, что творится! Катька-то его, мать родная, голодом морит! Нелюдь! Я к ним зашел соли попросить, а он сидит в углу, корку сухую грызет. А у нее в печи пироги румянятся! Себе печет, стерва, а сыну - корку!
У меня сердце будто в ледяную воду окунули. Я Ванечку знаю с самого рождения. Тихий мальчик, молчаливый. И мать его, Катю, помню еще девчонкой-невеличкой с косичками, как пшеничные колоски. Муж ее, Дмитрий, года три назад в городе на стройке с лесов упал, насмерть… Осталась она одна с сыном. Жила замкнуто, ни с кем особо не дружила, но чтобы такое… Не верилось.
Я взяла Ванечку на руки. Легкий, как перышко. Ручки-тростиночки, шейка тонкая, и под кожей каждая косточка прощупывается. А глаза… Боже мой, какие у него были глаза! В них не было ни слез, ни обиды. В них была такая взрослая, такая всепонимающая тоска, от которой у меня самой душа в пятки ушла.
- Ванечка, - спрашиваю тихонько, - ты кушать хочешь?
Он молчит, только смотрит на меня своими омутами.
- Может, чаю с сахаром? С печеньем?
Он медленно качает головой. Не «нет», а словно боится. Боится захотеть.
Михаил аж задохнулся от возмущения.
- Вот видишь! Она его до того запугала, что он и еды боится! В опеку надо звонить, Семёновна! Нельзя ему с ней оставаться, пропадет пацан!
А я смотрю на мальчика и понимаю, что дело тут не в одной только еде. Голод телесный - это страшно. Но есть голод страшнее - когда душа ласки просит, а ей в ответ - ледяная стена.
- Погоди, Михаил, не руби с плеча, - говорю, а сама Ванечку к себе прижимаю, его холодные ручки в свои беру, грею. - Я сама к ним схожу, погляжу, что за дела. А ты иди. Только по деревне языком не чеши раньше времени, грех это.
Михаил пофыркал, но ушел. А мы с Ванечкой остались. Я усадила его на кушетку, укрыла стареньким пледом. Заварила чай с мятой, отрезала кусок яблочного пирога, который с утра испекла. Поставила перед ним на табуретку.
- Это тебе, Ванюша. Не бойся, кушай.
Он долго смотрел на пирог, потом на меня. И я увидела, как в его глазах-омутах дрогнула слезинка. Одна, скупая. Он протянул свою крохотную ручку, отломил малюсенький кусочек и положил в рот. Жевал медленно, сосредоточенно, будто не пирог ел, а совершал какое-то важное, почти священное действо. И от этого зрелища у меня внутри все перевернулось.
Оставив его в медпункте, закрыв на ключ, я пошла к Кате. Дом их на краю стоит, со стороны леса. Калитка не заперта, но двор пустой, тихий, будто вымерший. Пахнет прелой листвой и сыростью. На крыльце сидит кошка, тощая, как и ее хозяева.
Я вошла в сени, постучала в дверь. Тишина. Постучала громче.
- Катя, это Семёновна. Открой.
За дверью послышался шорох, и она отворилась. На пороге стояла Катя. Худая, бледная, с темными кругами под глазами. И взгляд… пустой. Словно из нее всю душу вынули, оставили одну оболочку.
- Здравствуйте, Валентина Семёновна, - голос тихий, безжизненный.
- Здравствуй, Катя. Я к тебе по делу. Ваня у меня.
Она даже бровью не повела. Ни страха, ни удивления. Лишь кивнула, будто так и надо.
- Проходите.
В доме было прибрано, но неуютно. Холодно, хоть печь и протоплена. На столе стояла тарелка с недоеденным пирогом. Таким же, как у меня. Значит, Михаил не соврал.
- Катя, что происходит? - я решила спросить прямо. - Почему ребенок голодный?
Она молча пожала плечами. Села на лавку, сцепила тонкие пальцы в замок и уставилась в одну точку на полу.
Я села напротив. И тут я поняла, что кричать, обвинять, взывать к совести - бесполезно. Передо мной сидел не человек, а замороженная глыба горя. И чтобы ее растопить, нужно не пламя, а тихое, долгое тепло.
И я начала говорить. Не о ней, не о Ване. Я рассказывала о своей юности, о том, как первый раз укол боялась сделать, как руки тряслись. Рассказывала про старого деда Митрича, который отродясь врачей не признавал, а лечился подорожником и самогоном. Говорила, говорила, а сама наблюдала за ней.
За окном начало темнеть. И вдруг она подняла на меня глаза. И в них больше не было пустоты. В них стояло такое горе, такое отчаяние, что мне самой закричать захотелось.
- Он на него похож, - прошептала она. Губы ее едва двигались.
- Кто, Катя? Кто на кого похож?
- Ваня… на Диму… на мужа моего… Как две капли воды.
И тут ее прорвало. Она заговорила, сбивчиво, захлебываясь слезами, выплескивая все, что копилось в ней эти годы. Оказалось, что жизнь ее с Дмитрием была не сахаром. Красивый был, да злой. Ревнивый до безумия, тяжелый на руку. Никто в деревне этого и не знал - на людях он ее на руках носил, а дома… дома был ад. Когда он погиб, она, признаться, вздохнула с облегчением. А потом родился Ваня. И чем старше он становился, тем больше в его чертах проступал отец. Та же ямочка на подбородке, тот же упрямый изгиб бровей, та же манера наклонять голову, когда слушает.
- Я смотрю на него, Семёновна, и вижу его.. Диму, - шептала она, и по лицу ее текли слезы. - Будто он вернулся. Я боюсь его… Я знаю, умом понимаю, что это мой сын, кровиночка моя… А сердце не принимает! Кормлю его, а у самой руки леденеют. Будто не сыну еду даю, а своему мучителю. Я ненавижу себя за это! Я сдохнуть хочу, но не могу ничего с собой поделать!
Она уткнулась мне в плечо и зарыдала в голос, по-бабьи, горько и безутешно. А я гладила ее по волосам и плакала вместе с ней. Плакала от жалости к ней, к мальчику, к их исковерканной судьбе. Вот ведь как бывает, милые мои…
Я не знаю, сколько мы так сидели. Но когда Катя успокоилась, я подняла ее, умыла холодной водой из рукомойника, напоила валерьянкой.
- Послушай меня, Катя, - сказала я твердо, глядя ей прямо в глаза. - Твой сын - это не твой муж. Это новый человек. Чистый лист. И только от тебя зависит, что на этом листе будет написано. Ты можешь написать на нем свою боль и свой страх. А можешь написать свою любовь. Да, отцовские черты в нем есть, никуда не денешься. Но душа-то у него своя, Ванечкина. И сейчас эта душа от голода по твоей любви умирает.
Мы вернулись в медпункт вместе. Ванечка спал на кушетке, свернувшись калачиком. Катя подошла к нему, долго-долго стояла, смотрела. А потом несмело, будто боясь обжечься, провела рукой по его волосам. Мальчик во сне вздохнул и прижался щекой к ее ладони.
И в этот момент, знаете, я увидела, как треснул лед.
…Прошло с тех пор лет десять, а то и больше. Много воды утекло. Катя с Ваней так и живут в своем домике на краю. Только теперь это не вымерший двор, а очень уютный. Летом у них все в цветах утопает, а зимой из трубы всегда вьется дымок, пахнущий свежим хлебом.
Катя работает почтальоном. Разносит по селу не только газеты и пенсии, но и добрые слова, улыбки. Расцвела, похорошела, глаза у нее теперь светятся теплом. А Ваня вырос в славного парня. Высокий, статный, весь в отца, это правда. Но только глаза у него материны - добрые и светлые. Руки у него золотые, всем старикам в деревне помогает: кому дров наколет, кому забор починит.
Иногда летним вечером, когда сижу на своей завалинке, я вижу, как они идут с речки. Он, уже почти мужчина, несет ведра с водой, а она, маленькая, хрупкая, семенит рядом, и они о чем-то смеются. Таким тихим, счастливым смехом. И в этот момент на душе становится так светло, так радостно, что хочется плакать.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.