Пришла ко мне как-то в начале лета Лидия Игнатьевна, жена нашего столяра, Григория Никитича. Они в Заречье как два старых дерева, что корнями переплелись, стоят себе на пригорке, и всем от них покой и свет. Лидия - женщина негромкая, плавная, вся из себя как реченька наша, спокойная. А пришла - и я сразу вижу: душа не на месте. Руки в узелок на коленях сложила, теребит краешек платка, а сама в окно смотрит, а не на меня.
- Что, Игнатьевна, - говорю, - давление скачет? Или суставы на погоду крутит?
А она головой качает, мол, нет, Семёновна, со здоровьем-то, слава Богу, ладно. Дело у меня к тебе… не медицинское. Душевное.
Тут я и ушки на макушку. Если уж Лидия Игнатьевна про душевное заговорила, значит, дело и впрямь серьезное. Я ей чаю с чабрецом налила, пирожком с капустой угостила, что с утра напекла. Сижу, молчу, жду. Таким людям торопиться нельзя, им надо с мыслями собраться.
Отхлебнула она чаю, пар с ладоней сдула, и говорит так тихо-тихо, будто тайну великую доверяет:
- У Гриши моего скоро семьдесят лет, Семёновна. Юбилей.
- Да уж знаю, - киваю. - Мужик он у тебя золотой, дай Бог каждому.
- Золотой-то золотой… - вздохнула она. - Только вижу я, как он тоскует. Не жалуется, нет, он у меня кремень, а не мужик. А только сядет вечером на крылечке, закурит свою цигарку и смотрит на дорогу, что за околицу уходит. И взгляд у него такой… будто он не здесь, а там, в молодости своей остался.
Я слушаю, а сама вспоминаю их, молодых. Гришка - парень весельчак, чуб русый, глаза синие, как васильки во ржи. А Лидия — красавица, коса до пояса, смех как колокольчик. Он ее на мотоцикле своем катал, стареньком «Иже». Мотоцикл тот тарахтел на всю деревню, дымил, но для них он был лучше всякой иномарки. Они на нем и на танцы в соседнее село, и на речку, и просто так, по полям, навстречу ветру. Лидия рассказывала, как обнимет его сзади крепко-крепко, щекой к его спине прижмется и чувствует себя самой счастливой на свете.
А потом жизнь пошла своим чередом. Дом строить надо было, детей поднимать. Деньги нужны были по зарез. И продал Гришка своего «Ижа». Молча, без единой жалобы. Лидия потом нашла его в сарае, он сидел на старом ящике и смотрел на пустое место, где мотоцикл стоял. И она тогда поняла, что он не железяку продал, а кусочек своей юности, своей мечты.
- Понимаешь, Семёновна, - шепчет мне Лидия, и глаза у нее на мокром месте, - я ему подарок хочу сделать. Настоящий. Хочу мотоцикл тот найти. Или такой же точь-в-точь. Чтобы он хоть на старости лет снова то чувство испытал. Снова мальчишкой себя почувствовал.
У меня от ее слов сердце зашлось. Вот ведь как, милые мои. Прожить вместе пятьдесят лет и так тонко душу друг друга чувствовать. Не шубу новую, не телевизор заграничный, а скрипучее, пахнущее бензином и ветром счастье из прошлого.
- Дело-то ты, Игнатьевна, затеяла… ох, и трудное, - говорю. - Где ж его теперь сыщешь, тот «Иж»?
- А я верю, что сыщу, - упрямо поджала она губы. - Ты мне только помоги, Семёновна. У тебя вся деревня как на ладони, всех знаешь. Может, слышал кто, может, видел где. Я заплачу. У меня схоронено немного, на черный день. А какой же это день, если не этот? Самый что ни на есть… белый!
И я не смогла ей отказать. Потому что увидела в ее глазах не прихоть, а великую любовь. Ту самую, что горы свернуть может, не то что старый мотоцикл отыскать.
Начались наши поиски. Язык, он, знаете ли, и до Киева доведет, а в деревне - и подавно. Я сперва к Митричу зашла, нашему механизатору от Бога. Он любую технику с закрытыми глазами переберет. Руки у него в масле по локоть, а сердце — доброе.
Митрич выслушал меня, крякнул, усом в седую щетину вытер.
- «Иж-49»… - протянул он задумчиво. - Машина зверь была. Надежная. Да их уж лет двадцать как не видать. Разве что у кого в сарае под тряпьем гниет.
Но идеей он загорелся. Мужицкая душа, она такая - к технике с душой тянется. Стал он по своим каналам узнавать, с мужиками из соседних деревень перезваниваться. А Лидия Игнатьевна тем временем свой капитал собирала. Я-то знаю, что она не от богатства великого деньги откладывала. То за ягоды выручит, то за грибы, то рушники дивной красоты вышьет да на ярмарке продаст. Каждая копеечка у нее трудовая, политая потом. И вот это все она была готова отдать за блеск в глазах своего старика. Смотрю я на нее и думаю: вот она, любовь-то какая. Не в словах громких, а в делах тихих, что для другого делаются, а не для показухи.
Через две недели прибегает ко мне Митрич, глаза горят.
- Нашел, Семёновна! В Ольховке! У одного деда в сарае стоит, врос в землю по самые оси. Ржавый весь, не на ходу, конечно. Но комплектный! И дед тот отдать согласен за недорого. Говорит, все равно под снос сарай, а железо тащить лень.
У Лидии, когда она услышала, руки задрожали. Она тут же свои сбережения достала, в платочек завязанные. Отдала Митричу, а сама просит:
- Только ж, Митрич, это тайна великая. Чтобы Гриша мой ни сном, ни духом не ведал.
- Небось, Игнатьевна, - подмигнул тот. - Могила!
Привезли они этот мотоцикл ночью, на телеге, как контрабандисты какие. Сгрузили у Митрича в гараже, старым брезентом накрыли. Я пошла посмотреть. Батюшки мои… груда металла. Колеса спущены, сиденье протерто до дыр, на баке краска облупилась. У меня сердце в пятки ушло. Разве ж можно из этого чуда сотворить?
А Лидия подошла, робко так рукой по ржавому крылу провела, как по голове ребенка больного, и прошептала:
- Ничего… Ничего, мой хороший. Мы тебя вылечим.
И началось таинство. После работы Митрич закрывался в своем гараже. Лидия Игнатьевна туда как на работу ходила. Не могла она гайки крутить, так помогала чем умела: детали от керосина отмывала, тряпочкой до блеска натирала, чай Митричу носила да обеды горячие. А вечерами сидела дома, штопала Грише носки и врала ему, глядя в честные глаза, что ходит к соседке за рецептом соленых огурцов. Ох, и мучилась она, врать-то не привыкла. Но ради такого дела…
Потихоньку к ним и другие мужики подтянулись. Кто-то старую фару принес, у кого-то в закромах покрышка нужная нашлась. Деревня ведь - она как один организм. Если где-то что-то доброе затевается, все потихоньку соучастниками становятся. И все хранили тайну. Гриша ходил по селу, здоровался со всеми, и не ведал, что за его спиной целый заговор творится, заговор любви.
За неделю до юбилея Митрич позвал меня с Лидией в гараж. Сдернул брезент, а мы так и ахнули. Стоит наш «Иж», красавец! Блестит свежей краской, как и тот, давний. Хромированные детали начищены до зеркального блеска. Сиденье новое, кожей обито.
- Ну, - говорит Митрич, вытирая руки ветошью, - принимайте работу. Сейчас самый главный момент. Заведется ли…
Он несколько раз нажал на кикстартер. Мотоцикл чихнул раз, другой, и вдруг… та-та-та-та… Заработал! Звук был тот самый - неровный, басовитый, родной. Лидия Игнатьевна прижала руки к груди, и по щекам у нее покатились слезы. Не слезы горя, нет. Слезы счастья. Тихого, выстраданного, огромного.
В день юбилея у Никитича полон дом гостей. Дети из города приехали, внуки. Сидят за столом, говорят тосты. А Гриша сидит, улыбается всем, а глаза грустные. Смотрит на своих, и будто прощается с чем-то. С молодостью своей, с силой.
И тут, посреди застолья, Лидия встает, бледная вся, решительная.
- Пойдем-ка, Гриша, со мной. У меня для тебя подарок есть.
Он удивился, но пошел. Вся деревня, кто был в курсе, высыпала на улицу, у ворот столпились, ждут. Лидия вывела его за калитку, а там, у дороги, стоит он. Блестит на солнце, как новенький.
Григорий Никитич остановился как вкопанный. Смотрит и не верит. Подошел, тронул руль рукой. Пальцы у него, у столяра, привыкшие к дереву, так нежно прошлись по холодному металлу, будто по лицу любимой женщины. Он обошел его кругом, провел по изгибу бензобака. А потом обернулся к Лиде. И я увидела, как у этого сильного, кряжистого мужика, которого никто никогда плачущим не видел, дрогнул подбородок.
- Лидочка… - сказал он так тихо, что только она услышала. - Ты… ты что ж наделала, а?
Он не ругал ее. В этом вопросе было столько изумления, столько нежности и благодарности, что у всех, кто это видел, ком к горлу подкатил.
А она подошла, обняла его и говорит:
- Садись, Гриша. Поехали кататься. Как тогда.
Он сел за руль, и спина его вдруг распрямилась, плечи развернулись. Словно не семьдесят лет ему стукнуло, а снова двадцать. Он завел мотоцикл, и тот заурчал, как довольный кот. Лидия села сзади, вцепилась в него так же крепко, как полвека назад.
И они поехали. Не быстро, степенно, по главной улице нашего Заречья. А мы стояли и смотрели им вслед. Двум старикам на старом мотоцикле. И это была самая красивая картина на свете. Они не просто ехали по дороге, они ехали по всей своей долгой, общей жизни, в которой было все - и трудности, и радости. И главное - была вот такая любовь, способная повернуть время вспять.
…Вот и думай потом, что человеку для счастья надо. Не дворцы каменные и не сундуки с золотом. А чтобы кто-то помнил, от чего поет твоя душа. Чтобы кто-то очень родной захотел вернуть тебе кусочек неба из твоей молодости.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.