Ох, и ночка тогда выдалась... Дождь лил, как из ведра, не переставая, будто небо прорвало и вся небесная вода решила на наше Заречье вылиться. Ветер гнул к земле молодые березки, что у меня под окном, и выл в печной трубе так жалобно, словно душа неприкаянная. Я уже платок свой пуховый на плечи накинула, собиралась прилечь. Как застучали в дверь. Негромко так, виновато, будто прощения просили, что в такой час тревожат.
Сердце у меня сразу екнуло, в пятки ушло. Знаю я этот стук. Это не за аспирином приходят и не давление мерить. Это стучится беда.
Открываю, а на пороге, вся мокрая до нитки, стоит Маргарита Кольцова. Сама маленькая, худенькая, как тростиночка, а под старым плащом живот огромный, неестественный. Волосы к лицу прилипли, а в глазах такая мука, такая мольба, что у меня самой дыхание перехватило. Смотрит на меня и молчит, только губы дрожат, и по щекам не то дождь, не то слезы текут.
- Проходи, чего ж на ветру стоишь, - говорю ей, а сама в дом заталкиваю, плащ с нее стаскиваю. А она стоит, как каменная, и только шепчет одними губами: «Началось, Валентина Семёновна… Кажется, началось…»
Маргарита в нашем селе была как заговоренная. Ей уже под сорок стукнуло, а она все одна. Не то чтобы некрасивая - нет. Тихая, ладная, глаза - два омута, глубокие, серые. И руки у нее были золотые - что ни посадит в огороде, все растет, что ни свяжет - загляденье. А вот с личной жизнью не ладилось. Мужики на нее поглядывали, да побаивались. Была в ней какая-то гордость тихая, неприступная. Жила она в старом родительском доме на краю села, у самого леса. И молчание ее было гуще того леса.
А потом по деревне пополз шепоток. Сперва несмелый, потом все громче. Ритка-то, мол, не одна. Живот у нее округлился. Кто, да как, да от кого - языки чесали все, от мала до велика. Сплетни, знаете ли, в деревне - что сорняк, им только волю дай. Кто говорил - от заезжего какого-то, кто - от городского дачника, что летом приезжал. А бабки старые и вовсе крестились, мол, леший ее попутал, не иначе.
Маргарита ходила, потупив взор, ни на кого не глядя. Словно не слышала перешептываний за спиной, не видела осуждающих взглядов. Но я-то, видела. Видела, как худели ее плечи, как залегли тени под глазами, как пальцы ее добела сжимали ручку сумки, когда она шла из автолавки.
Я ее пару раз к себе звала, мол, зайди, Рита, на чай. Давление померяем, поговорим. А она только головой качнет, улыбнется краешком губ и дальше идет. Гордая.
И вот теперь она стояла передо мной, маленькая, испуганная, и вся ее гордость смылась этим проливным дождем.
- Ложись, деточка, ложись на кушетку, - скомандовала я, а сама уже руки мою, халат белый накидываю. В медпункте моем стареньком все просто, по-деревенски, но все, что нужно, под рукой.
Смотрю я на нее, а у самой душа не на месте. Худенькая, измученная, и срок-то уже самый что ни на есть. В город бы ее, в больницу, да где там… Дорогу размыло, не проехать. Телефонная линия еще с обеда не работала. Одни мы с ней, да буря за окном. И Господь Бог над нами.
Схватки у нее были тяжелые, рваные. Она кричала, но не в голос, а как-то внутрь, глухо, зажимая зубами подушку. Я держала ее за холодную, влажную руку, вытирала пот со лба и шептала все, что на ум приходило. Про то, что все хорошо будет, что все женщины через это проходят, что она сильная, она справится. А сама думаю: «Господи, помоги! Господи, дай сил нам обеим!»
Прошел час, другой, третий… Ночь, казалось, стала бесконечной. Дождь все стучал в окно, а ветер выл так, что кровь в жилах стыла. Рита совсем обессилела. Уже не кричала, только стонала тихонько, и взгляд ее сделался мутным, блуждающим. Я поняла - дело плохо. Ребенок шел неправильно. Сердце мое оборвалось.
Вот ведь как бывает, дорогие мои. Сорок лет я фельдшером работаю, всякое повидала. И смерти в глаза смотрела, и с того света людей вытаскивала. А тут… Тут не просто жизнь, тут две жизни на моих руках. И одна из них еще даже не началась.
- Риточка, милая, послушай меня, - я склонилась к самому ее уху. - Слышишь? Надо постараться. Надо очень постараться, дочка. Ради него… Ради твоего малыша.
Она открыла глаза, посмотрела на меня. И в этом взгляде было столько боли и столько любви, что у меня у самой ком к горлу подкатил. Она кивнула. Слабо-слабо, но кивнула.
И она старалась. Боже, как она старалась! Собрала все свои последние силы, всю свою волю в один комок. Я видела, как ходят желваки на ее побледневшем лице, как вздуваются вены на шее. Это была не просто битва за рождение, это была битва за жизнь.
И в тот самый момент, когда мне показалось, что все, сил у нее больше нет, когда отчаяние уже готово было накрыть меня с головой, за окном что-то оглушительно треснуло. Мы обе вздрогнули. А потом, в наступившей тишине, когда затих даже ветер, раздался тихий, но требовательный крик.
Крик новой жизни.
Я приняла на руки крошечный, сморщенный комочек, весь в слизи, синюшный. Девочка. Маленькая, но такая сильная. Я обтерла ее, завернула в чистую пеленку и поднесла к матери.
Маргарита смотрела на дочь, и я видела, как уходит из ее глаз мука. Вся боль, все унижения, все одиночество - все уходило. А на смену им приходило что-то огромное, светлое, чему и названия-то нет. Она протянула руку и коснулась пальчиком крошечной щечки. И заплакала.
Но это были уже другие слезы. Тихие, светлые слезы облегчения и безграничного счастья. Я стояла рядом, смотрела на них, и у самой глаза были на мокром месте. Вот оно, думаю, чудо. Самое настоящее, рукотворное чудо. И неважно, что за окном буря, и неважно, что скажут люди. Сейчас, в этой маленькой комнатке моего старого медпункта, родилась новая вселенная.
…А на утро, знаете, и буря утихла. Выглянуло солнышко, запели птицы. И первым, кто пришел к нам, был дед Матвей. Принес крынку теплого, парного молока. Поставил на крыльцо, постоял, покашлял в кулак и говорит:
- Ты это, Семёновна… Ты там скажи Маргарите… Молоко это козье. Оно полезное.
И ушел, не дожидаясь ответа.
А потом потянулись и другие. Кто баночку малинового варенья принесет, кто пеленок чистых, кто картошки свежей. Несли молча, ставили у порога и уходили. Никто ни о чем не спрашивал. Словно все в одну ночь поняли что-то очень важное. Поняли, что не судить надо, а помогать. Что чужой беды не бывает, особенно когда дело касается маленького, беззащитного человечка.
Маргарита преобразилась. Расцвела, как та яблоня у нее в саду, что все считали старой и бесплодной, а она вдруг взяла и покрылась весной пышным цветом. Глаза ее светились тихим счастьем. Она назвала дочку Светланой. И имя это ей очень шло. Светленькая, курносенькая, она и правда была как лучик солнца для всего нашего села.
Помню иду я мимо их дома и вижу картину. На завалинке сидит Маргарита, а рядом, в старой детской коляске, которую ей соседи отдали, спит маленькая Светлана. И дом их больше не кажется одиноким и заброшенным. Из трубы вьется дымок, пахнет свежеиспеченным хлебом, а на окне цветет герань. Вокруг них теперь всегда кто-то есть: то соседка присядет поболтать, то ребятишки прибегут на малышку поглядеть.
И вот смотрю я на них, спустя 12 лет и на душе у меня становится так тепло и светло. Жизнь, она ведь мудрая, милые мои. Она все расставит по своим местам. Порой ей нужно пройти через бурю, через боль, через отчаяние, чтобы потом подарить вот такое тихое, солнечное утро. И самое большое счастье порой приходит тогда, когда его уже совсем не ждешь.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.