— Я дам тебе один совет, — сказал Сашка, и держащая его за локоть девушка вздохнула. Опять. Опять ей скажут что-то, наводящее смуту в душе. А так хотелось спокойствия и уверенности внутри…
— Беги, Фая, — закончил он. — Не слушай никого, беги и не оглядывайся. Только звони иногда. Пиши. Я буду скучать.
***
Фаина привыкла с детства к тому, что она автоматически соглашается на прослушивание всем известной композиции группы «На-на», называя незнакомым людям свое имя. И тогда же решила: поменяет его при первой же возможности. Родители, разумеется, были против, и в четырнадцать задуманное не удалось осуществить. Но в восемнадцать, утром шестого марта, Фая превратилась в Женю. Не стала слушать ни родителей, ни бабушку, в честь которой ее и назвали, ни друзей. И вмиг лишилась всех: вместе со старым именем они покинули ее жизнь.
Сидя в одиночестве в небольшой комнате общежития где-то на окраине чужого города, Фая смотрела на голубей, беззаботно купающихся в луже грязной талой воды посреди разбитого тротуара, и думала о том, стоит ли ей возвращать утраченное прошлое. Есть что-то неправильное и уродливое в отсутствии связи с семьей и старыми знакомыми, в невозможности приехать на выходные или праздники в родной город. А все из-за чего? Из-за имени?
Женя училась в московском университете, жила в общежитии при нем. Никто из семьи не верил, что она сможет туда поступить. Мать, Валентина Георгиевна, строго посмотрела на дочь, когда та в восьмом классе заговорила о Москве:
— Ты кому там нужна-то, Файка? Ты только нам с отцом и нужна. Мы к тебе туда не наездимся. Дорога до Москвы и обратно, знаешь, во сколько обойдется? Думаешь, мы просто так сидим тут и отпуск на грядках проводим?
Под «тут» подразумевался Златоуст, в котором Фая родилась, прожила пятнадцать лет и выучила каждый закоулок. Город ей нравился. Нравились панельки и старинные здания в центре, нравилась набережная и вид на горный хребет. Нравилось сидеть по вечерам в компании друзей на небольшом холме и смотреть на город, простирающийся внизу. Но чем старше становилась Фая, тем меньше становился в ее глазах Златоуст. Ей хотелось какого-то размаха, масштаба. Скорости. Хотелось чувствовать себя по утрам частью бодрой толпы, несущейся куда-то. Ходить на пикники в оборудованные парки, а не на дикие лужайки со следами пребывания коров и другого скота. Хотелось иметь выбор в проведении досуга. Но самое главное: Фая остро нуждалась в таких людях рядом, которые могли бы понять ее, обсудить с ней книги и фильмы, вызывающие у матери Фаи и ее друзей улыбку.
— Я краем глаза видела, что ты смотрела, — прерывала обычно Фаю мать, когда дочь проявляла желание поделиться впечатлениями. — Бред такой.
Отец, всю жизнь проработавший на заводе, проявлял больше терпения к словам дочери, но поддерживать обсуждение не спешил:
— Ох, — обычно мотал он головой, хрустел огурцом из банки. — Ох!
Фая не понимала, к чему относится это восклицание: то ли к огурцам, то ли к ее словам, то ли к ссоре отца с начальником, про которую он долго рассказывал чуть ранее.
Друзья над Фаей откровенно смеялись. . .
. . . дочитать >>