Часть 9. Глава 27
Доктор Глухарёв видел много людей с ампутированными конечностями. Но никогда не думал, что однажды самому придётся оказаться среди них. Сегодня его выписывали из военного госпиталя, расположенного в Дзержинском районе Волгограда, дальше предстояло проходить реабилитацию, как было сказано в выписке, амбулаторно по месту жительства.
У Михаила не было претензий к коллегам, которые занимались его лечением. Они постарались на славу, и для него, немножко по блату, изготовили прекрасный протез, к которому только стоило привыкнуть как следует. Фантомные боли, правда, по-прежнему мучили, и врач просыпался из-за них почти каждую ночь, тянул руку, чтобы помять ноющее место, но всякий раз натыкался на пустоту, а потом… долго не мог снова заснуть и ворочался, вздыхая.
Он не знал, что ему делать дальше. Очень хотелось вернуться назад, в прифронтовой госпиталь, снова увидеть коллег, ставших друзьями: Диму Соболева, Дениса Жигунова, Катю Прошину, строгую и одновременно сердечную старшую медсестру Галину Николаевну, а еще… Полину. Ту самую медсестричку, которую он так жестоко и несправедливо обидел, когда накануне своего отбытия наговорил всякого.
Всё это время, пока продолжалось лечение в тылу, доктор Глухарёв искренне жалел о сказанном тогда. Но понимал: исправить ничего нельзя. Обратно вернуться тоже. Как приедет домой, в свой город, пройдёт военно-медицинскую комиссию, и наверняка получит «белый билет», будучи признан полностью негодным к строевой службе. Оставался, конечно, вариант попробовать вернуться гражданским специалистом, но кто ж его возьмёт обратно?
Михаил не забыл о том, что у начальника госпиталя полковника Романцова на него имеется огромный острый зуб. Олег Иванович однажды его обвинил в такой ерунде, что даже вспоминать противно, требовал предоставить заветный чёрный блокнот, а получив отказ отправил на передовую в надежде, видимо, что доктор Глухарёв обратно не вернётся. «Что ж, у вас получилось, Олег Иванович», – горько подумал врач, осторожно шагая вдоль стены и готовый в любую секунду, если по-прежнему не слишком послушная нога с протезом подвернётся, схватиться на опору. «Не хватало еще руки переломать, они мне теперь дороже золота», – чуть иронично рассудил Михаил.
Он спустился на первый этаж, кастелянша выдала ему вещи, с которыми прибыл в госпиталь. Постоял, переводя дыхание и улыбаясь: вспомнил, как его полчаса назад провожали коллеги-медики из ортопедического отделения, в котором лежал. Всё прошло очень душевно, и они в один голос убеждали Михаила, что он обязательно сможет вернуться если не в строй, то в профессию – однозначно. «Вашими бы устами, друзья, да мёд пить», – сказал он тогда, не поверив в свои перспективы.
Теперь стоял в холле. Рядом рюкзак, в который положил выписку. Есть смартфон, банковская карточка с деньгами. «Весь мир на ладони, ты счастлив и нем и только немного завидуешь тем. Тем, у которых вершина еще впереди», – вспомнились слова из песни Владимира Высоцкого. «Всё верно, мои вершины давно позади. Впереди одни холмики остались. Будем надеяться, что не могильные», – подумал доктор Глухарёв, поднял рюкзак, – полупустой, он и сюда-то прибыл почти безо всего, а главное – где-то в прифронтовом лесу потерял тот самый очень важный чёрный блокнот.
Вышел, осторожно спустившись с крыльца и придерживаясь за перила. Задержался на асфальте, немного побаиваясь отпустить крепко приваренную трубу, поднял глаза… и обомлел. Перед ним, робко улыбаясь, стояла медсестра Каюмова.
– Полина? Ты… здесь? – удивился Михаил, отпустил поручень и покачнулся.
Девушка метнулась к нему, встала рядом, приобняла, удерживая. Доктор смутился, покраснел.
– Отпусти, пожалуйста, мне надо учиться самому, – сказал, и она отодвинулась на пару шагов.
– Приехала тебя навестить, – сказала Полина. – Думала, не успею, спешила очень. Почти опоздала.
– Почти не считается, – ответил Михаил, по сердцу которого при виде нее распространилось тепло. Откуда оно взялось? Может, из тех самых мыслей, бывших в его голове всё это время. Дня не проходило, чтобы не вспоминал медсестру Каюмову. С нежностью, с болью за те слова. Чтобы не забыть, поспешил сказать:
– Полина, ты меня прости, я тогда тебе гадостей наговорил, а ты хотела всего лишь поддержать.
– Я давно тебя простила, Миша, – ответила она. – Иначе бы не приехала.
– Приехала… Погоди, но как тебе удалось? Ты же военнослужащая?
– У меня отпуск, – улыбнулась Полина.
– И ты тратишь его на меня?! – изумился доктор Глухарёв.
Девушка ничего не сказала, а он пробормотал:
– Прости, не подумал. Мне очень, очень приятно! Правда, я… – так хотелось вдруг сказать ей, что скучал, много вспоминал…
– Ой, чуть не забыла! Вот, Миша, нам передал один штурмовик с позывным Сусанин. Он сказал, что нашёл это в лесу, где вы с ним от врагов прятались, – с этими словами Полина протянула доктору потрепанную чёрную книжицу. Увидев ее, он протянул дрожащую от волнения руку, потом осторожно взял, положил в карман куртки и сказал проникновенным голосом:
– Поля, ты себе не представляешь, что для меня значит эта вещь…
Каюмова улыбнулась.
– Я рада, что она к тебе вернулась.
– Скажи, кто-нибудь ее… читал?
– Нет, – ответила Полина. – Ни я, ни Галина Николаевна, которая была в тот момент рядом, ни Сусанин. Он просто отдал и всё.
Доктор Глухарёв ждал, что девушка непременно спросит: «А что там внутри такого важного?» Но она оказалась не настолько любопытной, и он это оценил.
– Полина, я теперь даже не знаю… – заговорил нерешительно.
– Ты собирался поехать домой, да? – спросила она.
– Да я, в общем-то… – Михаил вздохнул и признался: – Если честно, понятия не имею. То есть надо бы, конечно, навестить маму и родных, только… – он посмотрел на повреждённую ногу, и Полина всё поняла. Он опасается, что когда приедет, то близкие, узнав о тяжёлом ранении, станут его наперебой жалеть, рассказывать про «прадеда – ветерана Великой Отечественной, который всю жизнь на деревяшке проходил, и ничего, передовиком производства был» и так далее. Она представила, как Глухарёв будет страдать из-за этого, а что поделаешь? Или терпеть, или послать всех куда подальше, но нельзя, – родня всё-таки.
Какой в этой ситуации может быть еще вариант? Просто не поехать домой, остаться где-то… пусть на некоторое время.
– Сколько у тебя отпуск? – спросил Глухарёв. – Две недели, не считая времени на дорогу?
– Ты удивишься, – улыбнулась Полина. – Но Галина Николаевна очень постаралась, и полковник Романцов расщедрился. С барского плеча разрешил мне отдыхать целый месяц. Я только приехала, так что можно считать, начиная с сегодняшнего дня.
– И ты решила всё это время потратить на меня? – поинтересовался Михаил и смутился. – Прости, я сам не свой. Задаю глупые вопросы.
Каюмова деликатно промолчала. Она, конечно, очень хотела увидеться с Глухарёвым, только предполагала сначала навестить его, а потом поехать к маме в Казань, давно не была у нее в гостях. Причём билет на самолет из Волгограда предполагала купить сегодня же. Неожиданная выписка Михаила ломала планы.
– Если честно, то нет, Миша, – призналась медсестра. – Я собиралась потом полететь в Казань к маме.
Они помолчали, и девушка спросила вдруг:
– Хочешь вместе со мной?
Доктор Глухарёв поднял на нее удивлённый взгляд.
– А твоя мама…
– Она знает, что вместе со мной работают прекрасные медики. Скажем, что ты… по пути домой.
– Это где же я в таком случае живу? – улыбнулся Михаил.
– Ну, например… в Новосибирске, – предположила Полина.
– Обманывать маму некрасиво. Нет уж, лучше скажем иначе. Ты меня позвала с собой, а я взял, да и согласился, – его лицо осветилось широкой улыбкой. – Захотел посмотреть Казань, попробовать национальную татарскую кухню. Такой вот наглый инвалид, – и он коротко рассмеялся.
– Никакой ты не инвалид, – ласково сказала Полина, чьё сердце радостно стучало в груди, – просто тебе надо… привыкнуть к новым обстоятельствам.
– Давай лучше не будем об этом, – предложил доктор Глухарёв, и медсестра кивнула.
– Тогда предлагаю вызвать такси, поехать в ресторан и пообедать, а там уже постараемся купить билеты на ближайший рейс до Казани, – взяла девушка инициативу в свои руки.
– С удовольствием, – улыбнулся Михаил.
***
Операционная и по совместительству старшая медсестра хирургического отделения Галина Николаевна Петракова обладала уникальным свойством: умела управлять мужчинами. Единственный, на ком никогда не применяла этот дар, был ее муж, которого она очень любила и уважала. Но с остальными… в юности так вообще могла вертеть-крутить, как ей вздумается, и теперь порой, вспоминая, стыдилась своего поведения. Однако пришлось вспомнить старый навык, когда начальник госпиталя, услышав ее просьбу о предоставлении отпуска медсестре Каюмовой, принялся ворчать. Мол, у нас и так медперсонала не хватает, каждый человек на счету…
– Ей нужен месяц, – сказала Петракова.
– Сколько?! – ужаснулся полковник. – Галина Николаевна, вы, при всём уважении, представляете вообще, о чём просите?! Да я две положенные ей две недели давать не хочу, а тут целый месяц! Да ни за какие коврижки!
– Олег Иванович, – строгим голосом произнесла операционная медсестра, – насчёт коврижек ничего обещать не могу, в моём арсенале они закончились лет тридцать назад. А вот по поводу розог… кое-что в запасе осталось.
Полковник посмотрел на нее с любопытством.
– Это я ослышался, или вы мне угрожаете?
– Предупреждаю. Если не дадите Полине отпуск, подам рапорт на увольнение. Я давно уже имею право выйти на заслуженный отдых. Выслуга есть, остановить не сможете.
– Это шантаж, – сказал Романцов, нахмурившись.
– Он самый.
– Хотя бы скажите: с чего вдруг такая трепетная забота о Полине? Она вам что, родственница?
– Нет, но у нее есть семейные обстоятельства, которые необходимо решить, – рассказывать полковнику о том, что Каюмова собралась навестить доктора Глухарёва, Петракова не стала. Слишком много чести.
– Вот так бы сразу и сказали, – пробурчал Романцов, понимая, что аргументов для спора с Галиной Николаевной у него никаких. Если она уйдёт, работа ключевого подразделения госпиталя будет поставлена под угрозу: опыта у Петраковой столько, что могла бы заменить с пяток свежеиспечённых ординаторов. – Но пусть Полина сама подаст рапорт, где укажет про семейные обстоятельства. Я должен иметь подтверждающий документ, если вдруг наверху спросят, с чего вдруг устроил аттракцион неслыханной щедрости.
– Будет у вас рапорт, сегодня же, – пообещала Петракова.
Так медсестра Полина Каюмова получила возможность отправиться в Волгоград, где на излечении находился доктор Глухарёв. Об этом она узнала через старшего хирурга Соболева, которому пришлось в обход Романцова (вместе с его зубом) созвониться со знакомым в штабе и попросить выяснить, куда эвакуировали их коллегу.
На следующий день после отъезда Полины, когда полковник Романцов после сытного ужина пришёл в свой жилой модуль и улегся на диванчик вздремнуть, он лениво включил смартфон, выбрал закладку, стал читать… и напрягся. На той самой странице, где контент после отъезда Глухарёва некоторое время не обновлялся, оказался новый фельетон.
«В тот день госпиталь жил так бодро, что казалось: фронт перенесли прямо в коридор. В первой палате спорили, чьи бинты белее и прочнее, во второй два бойца организовали турнир по домино на таблетках активированного угля, а в третьей санитар Вова пытался доказать, что градусник можно «заставить показывать тридцать шесть и шесть силой мысли».
Полковник Иван Оленевич Растеряхин сидел у себя, мирно составлял отчёт о расходе йода. В отчёте чёрным по белому значилось: «литр ушёл на дезинфекцию, два литра на художественные росписи гипса». Причём напротив слова «росписи» кто-то (видимо, санитар Вова) приписал: «ржакотерапия удалась, пациенты благодарят».
Растеряхин тяжело вздохнул, отодвинул ручку и только собрался перекусить, как дверь с грохотом распахнулась. Влетела медсестра Таня – взъерошенная, покрасневшая, с таким видом, словно её только что обстреляли тухлыми яйцами.
– Господин начальник! У нас скандал!
– Опять? – обречённо спросил полковник. – Что на этот раз?
– Пациенты в столовой требуют… компот с закуской!
– Какой ещё закуской? – насторожился Растеряхин, опасаясь худшего.
– Сухарики! – выпалила Таня. – Они утверждают, что компот без сухариков – это не лечение, а издевательство.
Через пять минут в столовой уже проходил «мирный митинг»: бойцы с гипсами, костылями и капельницами маршировали кругами вокруг столов, держа плакаты из простыней с надписями «Хватит пить пустое!» и «Компот без хлеба – битва без победы!». Один особенно ретивый пациент нацепил на голову кастрюлю и объявил себя «главой профсоюза обделённых закуской».
Санитар Вова, как всегда, нашёлся. Вылез на табурет, размахивая половником, и громогласно объявил:
– Мужики! Предлагаю компромисс! Вводим новый медицинский приём: «сухарная терапия». Два сухаря на литр компота – для профилактики тоски и хандры!
Зал взорвался аплодисментами. Некоторые пациенты начали тут же требовать отдельные порции для «повышенной хандры». Другие предлагали внести сухарики в аптечку как «средство первой психологической помощи». Медсестра Таня закатила глаза, но ничего поделать не могла: столовая уже гудела, словно парламент в разгаре дебатов. Кто-то выкрикнул:
– А давайте ещё конкурс: кто громче хрустит – тому лишний кусок сахара!
Через четверть часа стол превратился в поле экспериментов. Одни крошили сухари прямо в компот и уверяли, что это «лучший рецепт от простуды», другие пытались строить из них мостики через тарелки, а третий пациент из гипса и сухарей слепил «скульптуру бойца с кружкой».
Растеряхин в это время стоял у дверей, безнадёжно наблюдая за этим цирком. Он видел многое: и попытки жарить яичницу на спиртовке, и хоккей на костылях в коридоре… но революцию за сухари – впервые. Он обречённо махнул рукой, вернулся к себе, и, периодически оглядываясь, чтобы выдохнуть накопившееся раздражение, тяжело вздохнул и записал в журнал: «Сухарная терапия признана эффективной. Побочные эффекты: крошки на койках, чрезмерное веселье и внезапное появление художественной самодеятельности».
Последние слова Романцов дочитывал, ходя по комнате от окна до двери и обратно. В голове царил полный кавардак и бился, словно птица в клетке, вопрос: «Вот что такого он сделал доктору Глухарёву, что тот даже теперь продолжает сочинять подобное об их госпитале?!»