День тогда выдался... Тихий, ясный, из тех, что в сентябре бывают, когда воздух прозрачный, как слеза, и пахнет яблоками да прелой листвой. Сижу я у себя в медпункте, перебираю скляночки, чай с чабрецом пью, а сама в окно гляжу. А там – тишина. Только старая наша рябина качает красными гроздьями, будто бусами трясет, да где-то далеко-далеко дядя Митяй свою козу ищет, покряхтывает. В такие минуты, знаете ли, кажется, что время в нашем Заречье замерло, уснуло под шелест падающих листьев.
И вот в эту самую сонную тишину, понимаете ли, вплывает что-то... чужое. Машина. Да не наша, не уазик председательский, и не «копейка» деда Матвея, что чихает громче, чем едет. Эта блестит на солнце, гладкая такая, серая, как мокрое от дождя речное дно. Остановилась аккурат напротив моей калитки, замерла, и мотор так тихо заглох, что даже неловко стало. Я аж очки на нос нацепила, думаю, батюшки, кого это к нам нелегкая принесла? Не иначе, из района с очередной проверкой.
Дверца открылась, и вышел из машины мужчина. Высокий, в штанах каких-то городских, темных и в рубашке светлой. Стоит, озирается, будто впервые наше Заречье видит. А я смотрю на него, смотрю, и сердце-то мое старое, фельдшерское, вдруг как-то екнуло. Что-то такое знакомое в том, как он голову склонил, как щурится от нашего неяркого солнышка... Душа-то ведь не глазами помнит, она по-своему чует.
Скрипнула моя калитка. Он идет по тропинке, а я вижу - не по-нашему идет. Наши-то по земле ходят уверенно, вросли в нее корнями, а этот будто по паркету ступает, осторожно. Подошел к крыльцу, поднял глаза, и тут я ахнула. Тихонько так, про себя. Глаза-то... Глаза Пашки Кулагина, сына агронома нашего покойного. Такие же синие, как небо майское, только в уголках уже паутинки морщинок собрались, и усталость в них плещется, городская, застарелая.
- Здравствуйте, Валентина Семёновна. Не признали, поди?
Голос тоже изменился. Стал ниже, глуше, а тогда, мальчишкой, звенел, как колокольчик.
- Как же не признать, - говорю, а у самой ком в горле. - Здравствуй, здравствуй, Павел... Андреевич. Какими судьбами? Лет двадцать, никак не меньше, тебя тут и не видали.
Он улыбнулся. И от этой улыбки сразу все двадцать лет куда-то делись. Снова передо мной стоял тот самый Пашка, который вечно прибегал ко мне то с разбитой коленкой, то с занозой, то просто так, за карамелькой «Гусиные лапки», которые я всегда для ребятни держала.
- Да вот, Валентина Семёновна... ностальгия, видать, заела. Ехал мимо, в соседнюю область по делам, смотрю - указатель «Заречье». И так сердце защемило, аж руль в сторону повело. Дай, думаю, загляну на часок. Подышать...
Мы прошли в мой маленький кабинет, который и медпункт, и приемная, и исповедальня в одном лице. Я поставила чайник на плитку, достала вторую чашку, свою любимую. Сели мы. Он смотрит по сторонам: на старые ходики, что исправно тикают уже сорок лет, на герань на подоконнике, на стопку карточек на столе. Молчит.
- Все по-старому у вас, - выдохнул он наконец. - Даже пахнет так же. Корвалолом и... чем-то еще. Спокойствием, наверное.
- А что ж у нас изменится-то? - усмехнулась я. - Люди стареют, деревья растут, речка течет. Жизнь идет своим чередом. Ты-то как? Слышала, архитектор ты знатный в городе, дома строишь высокие.
- Строю, - кивнул он. - Только вот... знаете, Семёновна, строишь эти коробки из стекла и бетона, а тепла в них нет. Пустота одна. Вот и тянет туда, где пахнет дымом из трубы и свежим хлебом.
Он говорил, а я смотрела на его руки. Пальцы длинные, холеные, но сжимает он ими чашку так крепко, будто боится выронить. И я поняла, что не просто так его сюда занесло. Не по пути. Душа его сюда привела, изболевшаяся по чему-то настоящему.
Поговорили мы о том, о сем, кто помер, кто женился. А потом он замолчал, посмотрел в окно, на ту самую рябину, и спросил так тихо, будто боялся услышать ответ:
- А... Анечка здесь? Ну, Покровская.
И тут уж мое сердце совсем зашлось. Анечка... Учительница наша, солнышко наше деревенское. Она ведь после школы в пединститут поступила, да так и вернулась в Заречье, в нашу старенькую школу детей уму-разуму учить. Красавица, умница, а все одна. Женихи к ней сватались и из соседних деревень, и из райцентра приезжали - никого к себе не подпустила. Будто ждала чего-то. Или кого-то.
Они ведь с Пашкой не разлей вода были. Все детство вместе. То на речке головастиков ловят, то на сеновале прячутся, то в лес по грибы. А перед самым его отъездом в город, на учебу, видела я их у старой ивы над рекой. Сидели рядышком, и он ей что-то на ухо шептал, а она плакала. Тихо так, беззвучно. А потом он уехал, и все. Письма, говорят, поначалу ходили, а потом и они затерялись в городской суете.
- Здесь, Паша. Куда ж ей деться, - отвечаю я спокойно, а сама чай в чашку подливаю, чтобы волнения своего не выдать. - Так и работает в школе. Уроки у нее как раз сейчас должны закончиться. Идет она всегда одной и той же тропинкой, мимо старой мельницы.
Он поднял на меня свои синие глаза, и в них такая надежда блеснула, перемешанная со страхом, что у меня аж дух перехватило. Не сказал ничего. Просто встал, поблагодарил за чай, и так же тихо, как и пришел, вышел за дверь.
Я подошла к окну. Смотрю, как он идет к своей блестящей машине, но садиться в нее не стал. Постоял с минуту, будто решаясь на что-то самое важное в своей жизни, а потом медленно побрел по улице в сторону реки, туда, где за густыми зарослями виднелась крыша нашей старой мельницы.
Ох, что у меня на душе-то творилось, милые мои! Сидеть на месте не могу, всё из рук валится. Словно не за него, а за себя переживала. Ведь чужая судьба, когда она вот так, на твоих глазах вершится, роднее своей становится. И тут я вспомнила. Давненько я к бабе Клаве не заходила, что живет аккурат за мельницей, на самом краю села. Жаловалась, что давление опять скачет, в висках стучит. «Дело-то нужное», - думаю себе. А что идти той же дорогой, так это ж совпадение, не иначе.
Сунула в свою старенькую сумку тонометр, пару таблеток нужных, накинула платок и вышла. Иду себе потихоньку, не спешу. Воздухом дышу, на небо гляжу. А сама нет-нет, да и посмотрю вперед, где в дали виднеется высокая Пашина фигура.
Думаю, дай-ка я минутку-другую пережду, не буду людям мешать, может судьба человеческая решается. Присела на старое бревешко, что у дороги лежит, будто передохнуть. И тут слышу - звонок в школе заливается, такой же дребезжащий, как и тридцать лет назад. Значит, скоро Анечка пойдет.
Павел стоял у старой ивы, той самой, что помнила их детские секреты. Спиной ко мне, и такая в его фигуре была напряженность, будто струна натянутая. А потом на тропинке показалась она. Аня.
Идет, не спешит, в руках стопка тетрадей. На ней платье простое, в мелкий цветочек, и легкая косынка на плечах. Она почти не изменилась. Только во взгляде появилась та тихая мудрость, какая бывает у женщин, которые много чувствуют и мало говорят. Она подняла голову, увидела его и замерла. Как вкопанная.
Тетрадки посыпались из ее рук, разлетелись по траве белыми птицами. А она стояла и смотрела. И он обернулся. И тоже смотрел.
Знаете, я видела в своей жизни многое. Видела и горе горькое, и радость безмерную. Но такого молчания я не видела никогда. В нем было все: и удивление, и боль от долгой разлуки, и немой вопрос «почему?», и прощение, и та самая первая, детская нежность, которую они, оказывается, пронесли через все эти двадцать лет.
Он шагнул к ней. Неуверенно, медленно. Наклонился, стал собирать тетради. А она так и стояла. Потом опустилась на колени рядом, и их руки встретились. Простое касание. Он накрыл ее ладонь своей. Она не отняла.
- Аня... - прошептал он, и ветер донес до меня его слова. - Анюта.
- Паша... - выдохнула она, и в голосе ее было столько всего, что хватило бы на целый роман. - Ты...
- Я, - кивнул он. - Прости, что так долго.
Они поднялись. Он все еще держал ее руку. А потом она улыбнулась. Не губами, а глазами. Так светло и тепло, что, казалось, даже солнце стало светить ярче.
- Пойдем, - сказала она. - Я тебя чаем напою. С малиновым вареньем. Как ты любил.
И они пошли. Не по дороге, а по той самой, едва заметной тропинке, которая вела к ее маленькому домику с голубыми ставнями. Шли рядом, не говоря больше ни слова. А им и не нужно было. За них говорило все вокруг: и старая ива, что качала им вслед ветвями, и речка, что несла свои воды, и само небо, чистое и высокое.
Посидела я еще на бревнышке, повздыхала и пошла дальше к бабе Клаве, по пути подобрав последнюю, закатившуюся в лопухи тетрадку. А на душе у меня было так светло-светло, будто не осень за окном, а самая настоящая весна. Та самая, которую, казалось, навсегда унесло речной водой, но которая все-таки нашла дорогу назад.
Вечером, когда уже стемнело, он провез ее на своей блестящей машине. Медленно-медленно, будто боясь расплескать то хрупкое счастье, что они обрели. Он остался. Его машина так и ночевала в нашем Заречье, и на следующий день тоже. И я знаю, что теперь она будет здесь частым гостем. А может, и не гостем вовсе.
Вот и скажите мне, дорогие мои, бывает ли у прошлого срок давности? Или то, что в сердце однажды поселилось, так и будет там жить, тихонечко, ждать своего часа? Как по-вашему?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.