*Начало здесь.
Глава 31.
- Э, видать и тут без незваных гостей не обошлось, - покачал головой дед Пахом, оглядывая двор и плетень, и широкую полосу горелой травы, - Давай-кось поторапливаться, Куприян, как там наши-то.
Они заспешили по тропе вниз по склону холма, день уже перевалил за полдень, и Куприян оглядывал с холма окрестности. Чудно́ было то, что полоса обугленной травы окружала дом, никаких следов не было больше, и что тут произошло, Куприян надеялся услышать от Ермила.
А тот увидал их издали и отложил тесак, которым дёргал щепу от сухого полена. Приложив ладонь ко лбу, он вглядывался в путников, словно сомневаясь, они ли это.
- Маняша, наши идут! – крикнул Ермил и на его зов на крылечко выбежала девочка, радостно всплеснув руками.
Куприян приметил, что Маняша за плетень не пошла, видать наученная дедом, стояла и ждала их у плетня. Ермил тоже стоял рядом с ней, пристально вглядываясь в склон холма, откуда только что спустились путники, но там было всё спокойно, ни единый листок не шевелился на кустах, которыми густо зарос склон.
- Ну, вот мы и добрались, - вздохнул явно повеселевший дед Пахом, - Давай-кось, Куприян, сокрой в доме то, что тебе дадено, да омойся поди, баня вон топлена, Ермил догадался, молодец.
Куприян вошёл в избу, достал из-за пазухи заветную тряпицу и положил её в углу, возле деревянного идола, испещрённого узорами. Приметил, что край обуглен, видать этой ночью и этому неведомому божеству пришлось потрудиться, оберегая сие жилище.
Дед Пахом ходил за плетнём вдоль горелой полосы, разглядывая её поближе, и Куприян, вышедши из дому, пошёл туда же, ему тоже хотелось поглядеть, что же там такое было. Ермил стоял возле плетня и рассказывал деду о том, как прошла ночь.
- Маняша рано спать ушла, умаялась за день-то, а я на сеновал забрался, двери раскрыл, чтоб окрест видать всё было, - рассказывал Куприянов помощник, - Хоть тут и осень, а ночи не шибко стылые, да и на сене тепло, думаю уж не смёрзну. Тихо всё было, до полуночи что ли, ни ветерка, даже лист не шелестит. Я уж и дремать принялся, а сам сижу покуда в окне-то, на сено не иду, как чуял, что гостей незваных стоит в эту ночь нам ожидать. Гляжу, а вон оттудова, от низины под скалой-то, будто и катится что-то, словно вихорь какой-то чёрный в сумерках завивается. Я сперва и не углядел, мало ли, чего привидится, ан нет, сюда катится, и словно бы искры в нём красные сверкают, ну, думаю, спалит нас сейчас огнём, и бежать некуда. Я к колодцу, ведром воду черпаю, а сам Маняшу зову, а за плетнём это чёрное остановилось, словно ударилось о стену невидимую. Маняша вышла, мне и говорит: «Не бойся, дяденько Ермил, дедушка такую заставу за собой нам оставил, никому не пробиться! Ты за плетень только не ходи». И ушла в дом, мне говорит – не гляди туда, погудит, да и пропадёт! Ну и духу в девчоночке этой!
- Она у меня храбрая, - усмехнулся дед Пахом, - В таком месте уж мы живём, какой только напасти не навидались, опосля того, как родители-то её сгинули.
- А я стал дальше глядеть, - продолжает Ермил, - Стою с ведром-то воды, дурак-дураком, а за плетнём словно стонет кто от боли. Вихорь в пыль распался, и словно фигура чья стоит, сгорбился человек, голову пригнул, лица не разглядеть, а меня от любопытства разбирает. Чуть подошёл к плетню, а там старик стоит, весь пылью дорожной покрыт, борода седая, да и просится: «Пусти, мил человек, лицо омыть у колодца вашего да водицы испить, не откажи путнику. Издалека иду, ноги уж не несут, вот ещё поранился…» А я гляжу, рука у него тряпицей обмотана, кровь выступила, ноги сбиты, и впрямь едва стоит. Да вот в глаза старцу я глянул, а они черны, как уголья, да красным мерцают, и скалится он страшно. Я ему и отвечаю, не пущу тебя, дескать, нечисть, сгинь, покуда цел! Ох, и началось тут страшное… Старик скрутился, кости трещат, да стал биться, сломать обережный круг видать пытался, только искры сыплются, сам воет от боли, а бьётся. Искры всё сильнее от него во все стороны сыплются, гарью пахнет. Стал я на воду заговор делать, страшась, что полыхнёт от тех искор-то, вон как сыплет. А старик шибче взвыл, и как я заговор дочитал, ведро подняли плеснул за плетень, так он колесом за спину выгнулся и давай кататься. То там, то тут ударится, а везде за круг ему хода нет. Вон, вишь какую гарь тут выкатал, а всё никак своего не добился. Уж как только заря занялась, так и сгинуло всё, стихло, рассыпался этот пеплом, и ветром его понесло туда, откуда и явился. Постоял я ещё немного, да такая усталость меня взяла, тут и лёг на лавке под окном. Уж поди к полудню Маняша меня разбудила.
Позже, когда солнце уже только свой край показывало из-за холма, Маняша собрала ужин, и все устало расселись за столом. Куприян так утомился, что и есть не хотелось, попил молока с краюхой, да сидел молча, о своём думалось…
- Нельзя это здесь оставлять, - сказал Ермил деду Пахому, - То, что ты в суме своей принёс да у плетня оставил. Кусок чёрной плоти вас чуть не сгубил, всего-то девчонкой махонькой оборотившись. Ведьмак до самой своей кончины своей плоти хозяин, и тем путь ему в ваш мир будет открыт, словно тонкой ниточкой след протянется. Он ведь палец себе отнял, чтоб вас сгубить, видать шибко мы ему насолили, не оставит он этого.
- А как нам эту ведьмачью кость изничтожить? – спросил Куприян, вспомнив про тот обгорелый палец, который сперва в девчонку ведьмак оборотил, - Саввушка сказал, как сладить с Михлаем - покажи, пусть само себя увидит. И не сможет в чудище оборочаться. Так может так и с Гербером сладим?
- Нет, чтоб ведьмака извести, одной Саввушкиной подмоги вам мало. Надо искать, кто подскажет. Помощников его лишите, может и явится тебе, как это зло с белого света изжить. Но палец этот евойный… Пока ведьмак жив, кости его с ним живут, - покачал головой дед Пахом, и Ермил согласно кивнул, - Сгинет ведьмак, и всё его зло с ним сгинет. А до той поры… видать нам придётся остеречься.
- Не сладишь ты с ним, дед, коли ведьмак по следу за своей костью явится, и то, что вы огнём его жгли, силы отнимали, он вам не забудет, - сказал Ермил, - Надо его плоть меж миров спрятать, на вечной пустоши. Или…
- А кто знает, не на вечной ли пустоши он Михлая держал, - с сомнением покачал головой дед, - такое чудище поди в амбаре не запрёшь. Нет, не годится… Ладно, как говорится, утро вечера мудреней, давайте уж и спать налаживаться.
Куприян отпросился спать на сеновал, как Ермил в прошлую ночь. Осень ещё не стылая, да и на сене не смёрзнешь, ночью оно хранило накопленное за день тепло. Терпко пахло клевером и донником, примешивался чуть горьковатый запах полыни, Куприян растянулся на сене, накрывшись поданной Маняшей рогожкой, и стал думать.
Этакое диво ему довелось увидать… вот кабы рассказал он это в Киселёво, никто бы ему не поверил, так бы и сказали – поди ж ты, Куприян, книжек начитался… А что? Вот когда сладит Куприян с Гербером, и может ещё какое зло ему доведётся изжить, чтоб спокойней людям жилось, тогда возьмёт он одну из тех книг, с чистыми листами, что в ящике под конторкой лежат, да и напишет всё, что с ним приключилось. И про Саввушкин народец, и про деда Пахома с Маняшей, и про Ермила, и про Михлая тоже… И про это чудище, как там его дед Пахом обозвал… Бейсой? Ох и страшны же щупальца и пасть зубатая… Куприян такое на картинках видал, и ещё когда в Петербурге учился, видел осьминога, диковинное существо из морских глубин…
Куприян задремал, усталое тело расслабилось, аромат душистого сена успокоил бурлившую после приключений и похода кровь. Сон уже обнимал его, нашёптывая на ухо те самые присказки, что приглашают к человеку сновидения…
«Бейсой!» - вспыхнуло вдруг у Куприяна в голове, там, на границе сна и яви, что-то коснулось его, тонкой травинкой указав нужный путь, и парень подскочил на сене.
«Бейсой! Вот кто нам поможет, сам того не ведая! – думал Куприян, чуя, как загорелись жаром ладони, - Ведь не зря он нам показался по пути! Всё, всё что видится, что даётся мне увидеть или услышать на пути, это для меня подсказка, нужно только сообразить, хорошенько поразмыслив!»
Довольный собой Куприян уселся в растворенной двери сеновала, свесив вниз босые ноги. Незнакомое звёздное небо простёрлось далеко, до самого бора, резным краем обрамляющего этот вышитый жемчугом звёзд ковёр. Над возвышающейся на востоке грядой всходила луна, прикрываясь лёгкими облаками, словно кружевом, луг над рекой гремел хором ночных букашек. Красиво здесь, но… как-то неспокойно. И вот, надо Ермила расспросить, когда они сами из Лавки уходят, на сколько дней тот время может остановить? Ведь сам Гербер там остался, а ну как он за это время сможет как-то навредить, как-то нарушить защиту и попасть в Лавку? Тогда уж он точно закроет им путь обратно, и останутся они с Ермилом здесь… но и это пол беды, а что ещё натворит этот Гербер, кто знает! А ведь там остались и Сидор Ильич, и Акулина Петровна, и Тихон… и… Дашенька Крошенинникова…
Ничего, завтра Куприян расскажет свои придумки деду Пахому, и Ермилу, и этот Герберов палец, который и огонь не берёт, управят в такое место, что даже этот ведьмак ничего не сможет сделать!
Куприян улёгся на сено и снова завернулся в рогожку, на этот раз заснул он быстро и ничего не беспокоило его сон до самого утра.
Продолжение здесь.
Дорогие Друзья, рассказ публикуется по будним дням, в субботу и воскресенье главы не выходят.
Все текстовые материалы канала "Сказы старого мельника" являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Алёна Берндт. 2025