Февральский ветер хлестал по лицу, когда я вышла из аптеки на Советской. Пальцы онемели, пока копалась в сумке в поисках кошелька, а спина ныла после ночной смены. Сорок лет в медицине — это вам не шутки, каждый сустав напоминает о себе, особенно в такую погоду.
В очереди передо мной стояла девушка. Худенькая, в потёртой куртке, волосы собраны в небрежный хвост. Она теребила в руках коробку с ингалятором, и я невольно прислушалась к разговору с кассиршей.
— Двести рублей не хватает, — растерянно произнесла девушка. — А можно я завтра донесу? У меня астма, мне правда нужно...
Кассирша — полная женщина с усталым лицом — покачала головой:
— Девушка, у нас не магазин у дома. Правила есть правила.
Я видела, как девушка закусила губу. Знакомый жест — так делают, когда стыдно просить. Она начала рыться в карманах, выгребая мятые десятки и пятёрки.
— Давайте я доплачу, — услышала собственный голос.
Обе повернулись ко мне. Девушка покраснела до корней волос:
— Нет, что вы, не надо...
— Надо, — отрезала я и протянула кассирше недостающую сумму. — И мою мазь пробейте заодно.
У выхода я окликнула её. Она обернулась, прижимая к груди пакет с лекарством, как что-то очень ценное.
— Ты медик? — спросила я. — Про Сальбутамол знаешь, значит...
Она кивнула:
— Учусь в медколледже. Третий курс. Меня Лиза зовут.
— Елена Анатольевна. А живёшь где?
— В общежитии на Красноперекопской. Там... там сейчас отопление отключили. Авария какая-то.
Я посмотрела на её посиневшие от холода пальцы. Господи, да она же совсем ребёнок ещё. Лет двадцать, не больше.
— Работаешь где-нибудь?
— В паллиативном отделении. Санитаркой. По ночам в основном, чтобы учёбе не мешало.
Паллиатив. Я сама там десять лет отработала старшей сестрой, знаю, что это за труд. И за какие копейки.
— Слушай, Лиза, — я достала из сумки визитку с номером телефона. — У меня комната свободная есть. Если надумаешь, звони. Недорого.
Она взяла визитку осторожно, словно боялась, что я передумаю. А я уже тогда знала — передумывать не буду.
Чеховские вечера и кошачья терапия
Через два дня в дверь позвонили. Лиза стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу. В руках — пакет с апельсинами.
— Это вам, — протянула она. — Я... насчёт комнаты пришла посмотреть.
Барсик, мой рыжий котяра, тут же начал тереться о её ноги. Обычно он к чужим не подходит, а тут — надо же.
— Проходи, не стесняйся. Обувь можешь не снимать.
— Нет, я сниму, — она аккуратно поставила стоптанные кроссовки у стенки. — У вас тут чисто.
Пока я показывала квартиру, заметила, как она разглядывает книжные полки в гостиной. Пальцы скользнули по корешкам, остановились на томике Чехова.
— Вы читаете Чехова? — в голосе прозвучало удивление.
— А что такого? Думаешь, старые медсёстры только сериалы смотрят?
Она смутилась:
— Нет, я не то имела в виду... Просто... У нас в паллиативе есть дедушка один, профессор литературы бывший. Он всё говорит, что Чехов писал так, будто шептал. Тихо, но так, что до костей пробирает. Вы тоже так говорите.
— Как это?
— Ну... мягко, но так, что сразу веришь.
Я усадила её на кухне, поставила чайник. Барсик немедленно запрыгнул к ней на колени, и она начала его гладить — медленно, осторожно, словно боялась спугнуть.
— Родители где? — спросила я, наливая чай.
— Мамы нет уже три года. Рак. А папа... папа новую семью завёл. Я им там не очень нужна.
Сказала это спокойно, без надрыва. Только пальцы сильнее вцепились в кружку.
— Квартира большая, — продолжила я. — Дочка в Москве живёт, редко приезжает. Сестра тоже далеко. Одной скучновато стало.
— А муж?
— Помер пять лет назад. Инфаркт. Тоже медик был, хирург.
Мы помолчали. Хорошо так помолчали, без напряжения. Барсик замурчал.
— Пятнадцать процентов от стипендии и зарплаты смогу платить, — тихо сказала Лиза. — Больше пока не получится.
— Договорились. Когда переезжать будешь?
— Правда? Вот так сразу?
Я пожала плечами:
— А что тянуть? Видишь, даже кот тебя одобрил. А он у меня привередливый.
Она улыбнулась — впервые за весь вечер. И я поняла, что приняла правильное решение.
Московская дочь и ярославские принципы
Ирина приехала без предупреждения. Я как раз тесто месила на пирог, когда услышала, как ключ повернулся в замке. Только дочь могла вот так запросто заявиться — у неё ещё со студенческих времён ключи остались.
— Мам, я дома! — крикнула она из прихожей.
Лиза как раз из ванной вышла, в моём старом халате, полотенце на голове. Они столкнулись в коридоре.
— А это что? Кто она? — Ирина смотрела на девушку, как на привидение.
— Я у Елены Анатольевны живу временно, — Лиза попятилась. — У меня проблемы с жильём были...
— Мама! — Ирина ворвалась на кухню. — Ты с ума сошла? Какая-то девка у тебя живёт? Ты хоть знаешь, кто она?
— Не девка, а Лиза. Студентка медколледжа. И не кричи, пожалуйста.
— Ты не могла хотя бы со мной посоветоваться? — дочь села на табурет, схватилась за голову. — Господи, мама, ты всегда была нормальной! Папа бы в гробу перевернулся! У нас так не делается. Мы привыкли...
Вот тут меня прорвало. Руки в муке, фартук весь белый, а я стою и чувствую, как внутри что-то закипает.
— Мы — это кто? — перебила я. — Ты, что ли, которая раз в полгода звонит? Или твой отец, которого уже пять лет нет? Тебе удобно, что я одна сижу в этой квартире, как сова? Отлично! А мне — нет.
Ирина открыла рот, закрыла. Первый раз в жизни я видела свою дочь без слов.
— Мама, но это же... это опасно! Мало ли кто она!
— Она хороший человек. И точка.
— Откуда ты знаешь?
— Оттуда. Сорок лет в медицине — людей вижу насквозь.
Дочь встала, начала ходить по кухне:
— А если она воровка? Или наркоманка? Или...
— Ирина, хватит! Она работает в паллиативе, учится на отлично и читает Чехова. Какая, к чёрту, наркоманка?
— Тётя Галя что скажет? Соседи?
— А мне плевать, что они скажут. Я шестьдесят лет прожила, оглядываясь на всех. Хватит.
В дверях появилась Лиза, уже одетая:
— Елена Анатольевна, я пойду погуляю...
— Никуда ты не пойдёшь. Садись, пирог скоро готов будет.
Ирина смотрела на меня, как на чужого человека. А я впервые за много лет чувствовала себя собой. Не мамой, не вдовой, не бывшей старшей медсестрой. Просто Еленой, которая имеет право жить так, как хочет.
— Знаешь что, дочка, — сказала я, вытирая руки. — Поживи-ка ты в Москве со своими принципами. А у меня тут в Ярославле свои будут.
Участковый, соседка и право на выбор
Утро началось со звонка в дверь. Настойчивого такого, требовательного. Я глянула в глазок — участковый Семёныч стоит, за ним маячит Тамара Ивановна с третьего этажа.
— Здравствуйте, Елена Анатольевна, — Семёныч явно чувствовал себя неловко. — Жалоба поступила от соседки. Говорит, вы комнату сдаёте без договора, нелегально.
Тамара Ивановна выглядывала из-за его плеча, глаза так и блестели от любопытства.
— Проходите, — я отошла в сторону. — Лиза, выйди, пожалуйста.
Девушка вышла из комнаты, бледная вся. Семёныч достал блокнот:
— Документы есть какие?
Я спокойно открыла комод, достала папку:
— Вот заявление на временную регистрацию. Вчера в МФЦ сходила, оформила всё как положено. Вот квитанции об оплате коммунальных услуг — всё в порядке.
Участковый полистал бумаги, кивнул:
— Да, всё правильно. Извините за беспокойство.
Тамара Ивановна аж покраснела от злости:
— Но она же... она же чужая! Мало ли что!
— Гражданка имеет право проживать по временной регистрации, — отрезал Семёныч. — Всего доброго.
Когда за ними закрылась дверь, Лиза села прямо на пол в коридоре и заплакала. Тихо так, в ладони.
— Я уйду, — всхлипнула она. — Я вас подставила. Из-за меня вас теперь обсуждают все. Я не хочу, чтобы у вас были проблемы.
Я села рядом с ней на пол. Колени хрустнули, но плевать.
— Лизка, послушай меня внимательно. Пусть обсуждают. Пусть языками чешут до посинения. Главное — чтоб я не предала саму себя. Понимаешь?
Она подняла на меня заплаканные глаза:
— Но почему? Почему вы это делаете? Мы же почти не знакомы.
— А разве обязательно долго знать человека, чтобы понять — свой он или нет? Ты мне в аптеке Сальбутамол попросила — и я сразу поняла. Свая ты. Медицинская душа. Таких мало осталось.
— Елена Анатольевна...
— И хватит Анатольевной. Тётя Лена и всё.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Тётя Лена, а вам не страшно? Ну, что все отвернутся?
Я встала, поморщилась — спина прихватила:
— Знаешь, что страшно? Дожить до моих лет и понять, что всю жизнь прожила для других. Для их одобрения, для их "так принято". А для себя — ни дня. Вот это страшно.
Вечером Тамара Ивановна снова позвонила в дверь. Я уже готова была послать её куда подальше, но она протянула тарелку с пирожками:
— Это вам. И девочке. Я... я погорячилась утром.
Вот так всегда — сначала гадость сделают, потом пирожками откупаются. Но я взяла тарелку. Потому что Лизе пирожки точно не помешают.
Весенние цветы и новые начала
Март выдался на удивление тёплым. Мы с Лизой вытащили на балкон все цветы — пересаживать пора было. Она оказалась на удивление умелой — видно, в деревне у бабушки научилась.
— Тётя Лена, а эту герань куда? — она держала старый горшок с полузасохшим цветком.
— Выбрось. Не жилец уже.
— Нет, подождите! Смотрите, новые побеги пошли снизу. Просто подрезать надо и в новую землю.
Я улыбнулась. Вся она такая — в каждом видит что-то живое, что можно спасти. В паллиативе по-другому нельзя.
Снизу кто-то крикнул. Тамара Ивановна махала рукой:
— Девочка! Лизонька! Неси свой пирог вниз! Опять вкусный небось!
За эти два месяца многое изменилось. Лиза пекла пироги лучше меня — оказывается, бабушка кондитером работала, научила. И Тамара Ивановна теперь чуть ли не каждый день забегала — то соли одолжить, то рецептом поделиться.
Телефон пиликнул. Сообщение от Ирины: "Мам, я думала... Ты права. Можно я на майские приеду? Хочу познакомиться с Лизой нормально".
— Что-то хорошее? — Лиза заметила мою улыбку.
— Ирина приедет. Хочет с тобой познакомиться. По-человечески.
— Правда? А я думала, она меня ненавидит.
— Не ненавидит. Просто... ей тоже нужно было время, чтобы понять.
Лиза отставила лейку, села рядом на табуретку:
— Тётя Лена, я вот думаю... Когда диплом получу, буду в вашу поликлинику устраиваться. Если возьмут.
— Возьмут. Я Михалычу, главврачу, уже про тебя рассказала. Ждёт.
— Вы уже?.. Но как же вы знали, что я захочу остаться?
Я погладила её по голове — волосы мягкие, пахнут шампунем с ромашкой:
— А куда ж ты денешься от родни?
Она прижалась ко мне, и мы так сидели — две женщины разных поколений, ставшие друг другу семьёй не по крови, а по выбору.
— Знаешь, что я поняла? — сказала я, глядя на расцветающие за окном деревья. — Скоро у нас будет настоящая гостиная для всех. И для тех, кто свой по рождению, и для тех, кто стал родным по велению сердца.
— "Мы привыкли" — это не про нас? — улыбнулась Лиза.
— Нет, милая. Это точно не про нас. Мы — другие. Мы выбираем сами.
Солнце пригревало спину, Барсик мурчал на подоконнике, а внизу во дворе уже собирались соседки на лавочке. Жизнь шла своим чередом. Только теперь я жила её по-своему. И это было самое правильное решение в моей жизни.