Вика любила устраивать вечеринки: не шумные, изысканные. На её террасе в загородном доме всегда пахло кофе и чем-то расслабляющим — то ли свежими пирогами, то ли дорогими свечами с древесным аккордом. Она умела украшать даже самый заурядный вечер, и Настя, глядя на подругу, неизменно думала: «Почему у неё всё так складывается легко, а у меня — нет?»
С Викой они дружили ещё со школы. Настя до сих пор помнила, как блондинка в клетчатом платье взяла её за руку в первом классе и сказала: «Только вместе!» С тех пор прошло двадцать лет, но ощущение неравенства осталось — как фонтанирующее раздражение, будто кто-то всё время держит тебя на пару шагов позади.
Вика окутывала Настю заботой: советовала косметику, помогала искать квартиру, выручала деньгами. Настя кивала, благодарила, давилась собственной несостоятельностью и… завидовала. Даже зависть казалась здесь неуместной — настолько доброй была сама Вика.
Когда Вика вышла замуж, Настя старалась не смотреть на ее мужа Егора слишком пристально. Учтивый, уверенный, элегантный — на его лице всегда играла лёгкая улыбка человека, который твёрдо знает, что делает. Её собственные романы разбивались о быт и переходили в банальность: сначала цветы, потом кастрюли, затем ссоры.
А у Вики — ничего этого. На публике — рука в руке, на фотографиях — глаза в глаза. И даже те моменты, когда Настя помогала ей с вещами после очередной поездки, казались настоящими: дома порядок, в шкафах — одежда, пахнущая лавандой, ребёнок — как с рекламы, а муж — ни одной претензии.
Поначалу ей нравилось бывать в гостях у подруги. Вика щебетала о воспитании, показывала игры для малышей, угощала вином.
Иногда Настя ловила себя на мысли: «Не может всё быть настолько идеально». Только ведь Вика всегда как-то упреждала, будто читала мысли — задавала вопросы, обнимала, отводила разговор, если подруга начинала грустить.
Потом Настя стала чаще замечать на себе взгляды Егора — не откровенные, а чуть задержавшиеся, цепкие. Как-то вечером, когда Вика ушла за покупками, он предложил выпить кофе. Они смеялись, перебрасывались шутками, и только когда Настя собралась уйти, подруга вернулась, неся охапку продуктов и свой нескончаемый позитив.
После того вечера мысли не давали покоя. Настя ловила себя на том, что следит за Егором: отмечает его жесты, интонации — словно ищет намёк на что-то запрещённое.
Она ловила взгляды, анализировала шутки, искала подтверждение тому, что между ними может быть нечто большее.
А главное — впервые за много лет почувствовала себя главной героиней в чьей-то пьесе.
Зависть внутри разрослась. Она начала сравнивать: свою жизнь с жизнью Вики. У нее нестабильная работа, арендное жильё, ночные заедания стресса,
у Вики - идеальная жизнь с идеальным мужчиной. С каждым новым визитом Настя остро улавливала нотки счастья, которые, казалось, были ей недоступны.
Осталось только понять — что она готова сделать, чтобы наконец почувствовать себя первой.
То лето было жарким. Город плавился в мареве, и казалось, что даже воздух густеет — в нём скапливались не только испарения асфальта, но и мысли, которых Настя давно боялась. Вика уехала с сыном к родителям, оставив Егора «холостяцким отпуском» на работе, а Настю — с коктейлем эмоций и странной просьбой: «Ты присмотри, если что, — вдруг ему нужно будет помочь».
Первая неделя прошла в приятной рутине: короткие сообщения, случайные звонки, лёгкая ревность Егора к Вике.
На второй неделе Настю мучила бессонница, и усилиями воображения их с Егором разговоры — ещё виртуальные, — становились интимнее: не длились до утра, но оставляли вкус недосказанности. На третью неделю — она пригласила его на свой день рождения.
Совесть твердила ей: «Он - просто друг семьи!» Однако сердце знало — это уже игра без правил.
Вечер был прекрасен: свечи, домашняя еда, вина не слишком много, чтобы не раскиснуть. Настя волновалась, тщетно убеждала себя, что ждёт появления кого угодно, лишь бы не Егора. Он пришёл немного позже других, с букетом цветов и её любимым терпким ликёром, и будто бы занял все пространство в квартире.
Гости ушли рано, осталась тишина, которую Настя никак не решалась нарушить. Внезапно Егор сказал: — Ты когда-нибудь чувствовала, что живёшь не своей жизнью?
Вопрос был слишком откровенный. Настя кивнула.
— Почти всегда.
Он смотрел на неё пристально, так, что хотелось отвести взгляд. Казалось, в эту секунду перестала существовать его жена Вика, прошедшие годы дружбы, мораль, обязательства — всё превращалось в искорку, горящую где-то между её запястьями и глазами Егора.
Она не помнила, кто сделал первый шаг. Как-то само собой оказались рядом. Сначала — рука на плече, потом — поцелуй, оглушающе неправильный, опрометчивый, но единственно живой в их жизнях. Всё смешалось: смех, сожаление, тихий хруст морали.
Они встречались ещё несколько раз. В ней впервые за много лет проснулось чувство победы — словно она, наконец, переписала собственную историю.
Теперь она не была статисткой счастья подруги — она была его соавтором, даже если это происходило украдкой, в тени чужого брака, в такси по ночам, в неотправленных сообщениях.
Но эта победа была оборотной стороной медали. Каждый раз, когда они общались, Настя ощущала, как в ней изнутри прорастает тревога: а если всё вскроется?
Она стала оглядываться, прятать телефон, уворачиваться от простых вопросов.
Вика вскоре должна была вернуться.
Настя смотрела на своё отражение в стекле: глаза были другими — чуть хищными, слегка уставшими, но, главное, — не чужими.
Впервые она увидела там не чью-то тень, а себя настоящую.
Она выиграла раунд. Но по какому правилу ведётся теперь эта игра?
Вика вернулась в город в самый разгар июля. Привезла гул новой жизни — чемодан, сына, и воспоминания о родительском доме.
Вечером сразу позвала Настю в гости, как бывало всегда: «Наконец-то, нам надо все обсудить!»
Сидя на кухне, Настя прислушивалась к себе. Бокал вина оказался лишним: мешал держать лицо, мешал не выдать себя. Словно между ней и Викой теперь стояла стена из отложенных признаний, намёков, раздвоенных улыбок.
Вика, ничего не подозревая, рассказывает про родителей, про сына, про планы на дачу. Их разговор — будто глухой звон колокольчиков прошлого детства,
когда они были девочками, могли делиться любыми секретами… кроме того, что таил нынешний день.
Вернулся Егор с работы. С порога бросил: "Настя, привет! Как дела?" — слишком обыденно, слишком непринужденно. Но Настя заметила в его взгляде опасную тягучесть — ровно ту, что у неё самой под кожей. Всё вокруг наполнилось электричеством, Вика не заметила ничего, а Настя — слишком много.
Перемотка на несколько дней вперёд: Настя пытается жить, не заглянув в бездну, но каждая встреча с Викой становится мучением.
Прежняя близость будто выветрилась, осталось только чувство вины, которое хочется содрать с души.
В жизни Насти появляются новые страхи: теперь она боится сама себя. Она ловит себя на том, что перестала отвечать на звонки подруги или избегает случайной встречи. Каждый раз, когда слышит имя Егора, — дрожит внутренне, как от первой лжи в детстве.
А Егор пишет. Коротко, сдержанно, но настойчиво:
— Не могу тебя забыть. Мне кажется, я заперт в чужой жизни. Я виноват, но и счастлив одновременно.
Настя молчит в ответ. Она не знает, чего хочет. Ведь победа сбылась: она была желанной, первой, особенно для себя самой.
Почти каждый день она ощущала этот вкус — сладко-горький.
Но больше всего Настя боялась: а вдруг его чувства к ней — всего лишь преломление той самой конкуренции двух женщин?
Может, и она сама не любит Егора — просто хотела превзойти Вику?
Она задала самой себе вопрос вслух: — Ты всегда хотела быть первой. А теперь первая в чём?
Ответ неслышно глохнет в тишине. Настя впервые по-настоящему чувствует: победа съедает, если не с кем разделить её радость.
Однажды вечером Вика пришла в гости без предупреждения. Она с порога начала серьезный разговор, к которому Настя не была готова.
— Глупо, но я чувствую: что-то между нами не так… Всё это — из-за Егора? — спрашивает Вика, чуть сжав руку подруги.
Настя не находит сразу подходящих слов как сказать подруге правду, ради которой был разрушен мост детской дружбы.
Впереди — решающий разговор. И, возможно, единственный шанс выбраться из паутины своей затеи.
Настя долго не решалась говорить. Но однажды решилась.
Она почувствовала: больше так нельзя. Вика пришла сама, будто предчувствуя, и Настя не смогла выдумать ни одной, даже самой невинной лжи.
— Прости меня, — дрожащим голосом сказала Настя, когда слова сами вырвались из горла. — Я, кажется, разрушила не только твою жизнь, но и свою.
Они долго сидели на кухне. Настя говорила — сбивчиво, часто плача, слова путались, голос то ломался, то глох под напором вины. Она рассказывала всё — и как это началось, и как не смогла остановиться, и как сама не поняла, зачем это ей нужно было.
Только изредка встречала взгляд Вики: в нём мелькали растерянность, боль, удивление от масштабов предательства.
Вика слушала до конца. А потом собралась уходить. Она не устроила истерику, не плакала, лишь сказала на прощание: — Мы с Егором разведемся. Я не ожидала предательства от тебя. Ты сделала свой выбор и теперь живи с этим.
И знаешь, я даже рада, что правда вышла наружу. Значит, можно построить свою жизнь честно, без иллюзий, — тихо сказала Вика.
— Прости. — Только это могла выговорить Настя. Прости.
Через неделю Егор с чемоданом стоял на её пороге. Теперь — по-настоящему свободный. Начался другой этап жизни: бытовые хлопоты, совместные ужины,
обсуждение покупок, совместный быт. Всё было не так, как она мечтала. Егор оказался угрюмым, раздражительным, ранимым.
Он вовсе не тот мужчина, каким он казался, когда был мечтой, а не реальностью. Исчезло очарование запретного, осталась лишь рутина.
Совместные вечера вытягивались, как жевательная резинка: пустота тяготила Настю сильнее способности жить самой.
Через несколько месяцев она поняла: Егор был ей вовсе не нужен. То, что казалось любовью, оказалось завистью — болезненным желанием отобрать то, чем жила подруга все эти годы. Но дружбу и счастье нельзя украсть: настоящее всегда рассыпается, если оно не построено на любви.
Настя терпеливо пыталась наладить жизнь с Егором, но душила себя и его мелкими упрёками и раздражением. Легче не становилось.
В какой-то момент они оба поняли — между ними нет ничего, кроме усталости.
Вскоре Настя осмелилась поговорить и с Егором:
— Прости меня. Мы ошиблись — это не то, о чём мы мечтали. Я не люблю тебя и не хочу больше притворяться.
Они разошлись тихо. Никаких скандалов — только опустошение, жгучий стыд и тяжесть одиночества. Вика уехала из города, не отвечала на сообщения, сменила номер телефона.
Дружба, которую Настя берегла всю жизнь – исчезла навсегда. Осознание этого резало сильнее любой боли.
Мораль проста и мучительна: чужое счастье не приносит личного — оно всегда оказывается мишурой, которая обжигает руки. Зависть ломает не только чужие жизни, но и свою: разрушая чужое счастье, можно остаться ни с чем, потерять себя, потерять самое дорогое — дружбу и доверие.
Самое тяжёлое наказание — жить с этим знанием, смотреть в зеркало, где отражается лишь человек, который пошёл на сделку со своей совестью ради миража.
И никакие оправдания не помогут — только искреннее раскаяние и долгий путь к прощению самой себя.