Мужчины не плачут - 2 Начало
Игната определили в подмастерья к старому литейщику Савельичу — сухому, морщинистому старику с вечно прищуренными от горячего пара, глазами.
— Смотри внимательно, учись быстро, — говорил Савельич, показывая, как обращаться с формами для литья. — Хорошим работником станешь — и жить можно будет. А лодырничать вздумаешь — сгинешь.
Игнат не лодырничал. Руки у него были ловкие, глаз меткий, а тело, несмотря на худобу, сильное. Через полгода он уже работал самостоятельно, получал свою пайку хлеба и даже немного денег, которые копил, сам не зная зачем.
В столовой колонии давали жидкие щи и кашу, но этого хватало, чтобы не умереть с голоду. Среди столовских работали, в основном, женщины — усталые, с потухшими глазами. Среди них была одна девушка, совсем молоденькая, лет семнадцати, с русой косой и серыми глазами. Дуня. Она раздавала еду, записывала что-то в толстую книгу и почти никогда не поднимала взгляда.
— Сирота она, — сказал как-то Савельич, заметив, что Игнат смотрит на девушку. — С бабкой живет. Работает здесь. У них домишко свой, коза да огород.
Игнат стал задерживаться в столовой, иногда предлагал помощь — воды принести, дрова для печи наколоть. Дуня сначала сторонилась его, но постепенно стала отвечать на вопросы, даже улыбаться изредка.
— У нас с бабушкой маленький дом на краю города, — рассказывала она. — Родители умерли от тифа, когда мне двенадцать было. С тех пор бабушка меня растит.
Первый раз он пришел к ним в дом осенью тридцать второго. Принес немного сахара, который выдали на заводе к празднику, и несколько яблок, купленных на рынке. Дом был маленький, в две комнатки, но чистый и аккуратный. Бабушка Дуни, Агафья Петровна, встретила его настороженно, но чаем напоила.
— Из колонии, значит? — спросила она прямо. — Что ж, не все там воры да бандиты. Савельич о тебе хорошо отзывается, а он зря не похвалит.
С тех пор Игнат стал бывать у них часто. Помогал по хозяйству — дрова колол, крышу чинил, огород копал. А когда ему исполнилось восемнадцать и он получил паспорт, предложил Дуне жениться.
Свадьбы как таковой не было — просто расписались в сельсовете, а вечером Агафья Петровна накрыла стол с пирогами и самогоном. Игнат перебрался жить к ним, в маленький дом на окраине.
Светка родилась в тридцать пятом — крепкая, голосистая девочка с ямочками на щеках. Игнат, впервые взяв ее на руки, почувствовал такую нежность и страх одновременно, что на глаза навернулись слезы.
— Теперь у нас семья настоящая, — сказала Дуня, слабо улыбаясь с постели. — Теперь все по-другому будет.
И действительно, жизнь наладилась. Тяжелая, с постоянным недоеданием и работой до изнеможения, но своя. У них был дом, была дочка, была надежда на лучшее. Агафья Петровна нянчилась со Светкой, Дуня работала в заводской столовой, Игнат стал бригадиром в литейном цехе. Вечерами они сидели за столом, ели скромный ужин и слушали, как Светка, подрастая. что-то рассказывает на своем, детском.
Июнь сорок первого выдался жарким. Светке было уже шесть, она уже знала буквы и была очень любопытной.
Дуня с утра до вечера пропадала в столовой — началась заводская модернизация, рабочих прибавилось, и кормить нужно было больше людей. Игнат работал в литейном цехе, иногда брал двойные смены — хотелось, чтобы семья ни в чем не нуждалась.
В то воскресенье, двадцать второго июня, они собирались пойти на речку — втроем, взяв с собой немного еды и одеяло, чтобы посидеть на берегу. Но сначала Игнат вышел во двор колоть дрова (к зиме их надо было еще и высушить), когда увидел, как по улице бежит мальчишка-сосед, что-то крича. Люди выходили из домов, собирались кучками, на лицах застывало выражение тревоги и недоверия.
— Вой на! — кричал мальчишка. — Германия напала! По радио сказали!
Первая мысль Игната была о Светке и Дуне. Он бросил топор, вбежал в дом. Дуня стояла у печи, бледная, будто все уже знала, хотя радио у них не было. Света играла на полу с тряпичной куклой, не понимая, что происходит.
— Собирайся, — сказал Игнат. — Пойдем на площадь, узнаем, что там.
На ближайшей площади собрались чуть не все жители их окраинных улиц. Человек в военной форме, стоя на возвышении, зачитывал сообщение о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. Женщины плакали. Мужчины хмурились, курили одну самокрутку за другой. Многие уже понимали, что скоро придется идти на фро нт.
Повестка Игнату пришла через два дня.
Ночь перед уходом они не спали. Дуня молча собирала его вещи — немногие, что можно было взять с собой. Света не до конца понимала, почему папа уходит, и все спрашивала, когда вернется. Он гладил ее по голове и говорил, что скоро, что обязательно привезет ей подарок.
— Ты только пиши, — сказала Дуня, когда они наконец остались одни. — Пиши, что жив, и этого будет достаточно.
Он кивнул, не в силах говорить. Потом обнял ее крепко, впитывая запах — теплый, домашний, родной. Дуня не плакала, только смотрела на него долгим взглядом, словно пыталась запомнить каждую черточку.
Утром они втроем пошли к вое нкомату. Светка держала Игната за руку и всю дорогу рассказывала, как будет учиться на одни пятерки, чтобы он гордился. У вое нкомата было много народу — мужчины с повестками, их жены, матери, дети. Кто-то плакал, кто-то пытался шутить, кто-то стоял с каменным лицом.
Прощание вышло коротким — построили всех призывников, дали команду грузиться в грузовики. Игнат успел обнять Дуню и Свету, пообещать, что обязательно вернется, и вскочил в кузов.
— Пиши! — крикнула Дуня, когда грузовик тронулся. — Мы будем ждать!
Он писал. Из учебной части, потом с фро нта, когда была такая возможность. Короткие письма-треугольники с размытыми кое-где от дождя, буквами. «Жив. Здоров. Вою ем. Как вы там? Как Светка? Как бабушка Агафья? Целую вас, родные мои».
Ответы приходили нерегулярно — иногда по два-три сразу, иногда с большими перерывами. Дуня писала аккуратным почерком о том, как растет Света, как работает завод теперь уже для фронта, как они ждут его возвращения. Иногда в конце письма была приписка неровными детскими буквами: «Папа, я тебя люблю. Светка».
А потом письма перестали приходить. Сначала Игнат не придавал этому значения — мало ли, почта работает с перебоями, их часть часто перебрасывали с места на место. Но когда молчание затянулось на месяцы, он начал беспокоиться. Писал чаще, спрашивал, все ли в порядке, просил ответить хотя бы коротко.
Ответа не было. Он попытался узнать что-нибудь через командира роты — может, можно послать запрос? Но тот только развел руками: «Не сейчас, браток. Многие без вестей остаются».
В сорок четвертом, во время тяжелых боев в Белоруссии, Игната тяжело ранило. Он потерял много крови, врачи уже не надеялись, что выживет. Но он выкарабкался.
Лежа в госпитале, он снова писал в Яблонево. Писал Дуне, писал Свете, даже написал на адрес завода, надеясь, что кто-то откликнется, даст знать, что с его семьей. И вот пришло письмо — не от Дуни, не от заводского начальства, а от какого-то Сорокина Ивана Федоровича, соседа, который сообщал, что при бомбежке поселка дом Игната разрушило прямым попаданием, и ни Дуня, ни Светка, ни старая Агафья Петровна не выжили.
Вокзал постепенно погружался в вечерние сумерки. За грязными окнами зажигались редкие фонари, освещая разбитые дороги и развалины домов. Игнат сидел, привалившись к стене, чувствуя, как немеет левая нога. Время от времени он растирал колено, но боль только усиливалась. Кто-то кашлял в углу, кто-то негромко переговаривался, дети хныкали от усталости и голода. Обычные звуки вокзала, к которым он уже привык за последние двое суток.
Есть хотелось страшно. Последний кусок хлеба Игнат съел вчера утром, с тех пор во рту не было ни крошки. Можно было, конечно, выйти на привокзальную площадь, поискать какую-нибудь работу — разгрузить телегу, помочь торговке, может, заработал бы на кусок хлеба. Но выходить не хотелось. Там, за стенами вокзала, была жизнь — бурлящая, копошащаяся, борющаяся за существование. А у него уже не осталось сил бороться.
— Миша, смотри, он уже второй день сидит, — услышал Игнат женский голос совсем рядом. — И ничего не ест.
Он поднял глаза. Молодая женщина в выцветшем платке смотрела на него с беспокойством. Рядом стоял крепкий мужчина — сразу видно, вчерашний фронтовик, хоть и в гражданском.
— Фронтовик? — спросил мужчина, присаживаясь на корточки перед Игнатом.
Игнат кивнул. Говорить не хотелось.
— Мы тут с утра сидим, ждем поезда, — продолжил мужчина. — Жена заметила, что ты все время один и не ходишь в буфет. Есть хочешь?
Снова кивок. Отрицать очевидное было глупо.
Женщина тут же развязала узелок, который держала в руках, достала большой кусок черного хлеба, отломила половину и протянула Игнату.
— Бери, солдат. У нас еще есть.
Руки дрожали, хотя Игнат старался этого не показывать. Отломил маленький кусочек. Положил в рот, зная, что сейчас он сам растает, даже жевать не придётся.
Голод требовал проглотить все сразу, но годы лишений научили его растягивать еду.
— Спасибо, — сказал он. — Не стоило тратить на меня.
— Не говори глупостей, — женщина села рядом, расправила платье. — Меня Соней зовут, а это Михаил, мой муж. Мы тоже на поезд. Ждем, в Семенов едем.
— А я в Яблонево, — ответил Игнат, сам не зная, зачем делится этим с незнакомыми людьми.
Михаил присел рядом с женой, достал кисет с махоркой, предложил Игнату. Тот благодарно кивнул — курева тоже у него не было.
— В Яблонево? — Михаил ловко свернул две самокрутки, одну протянул Игнату. — Там же, говорят, половину города разбомбили.
— Знаю, — Игнат затянулся, чувствуя, как горький дым наполняет легкие. — Там моя семья... была.
Соня тихо охнула, прикрыв рот ладонью. В глазах появилось то выражение жалости и сочувствия, которое Игнат так ненавидел. Но от этой женщины почему-то не хотелось отворачиваться.
— Домой едешь? — спросил Михаил после паузы.
— Домой, — усмехнулся Игнат. — Только дома-то нет. Мне написали, что при бомбежке все разрушило. И жена с дочкой... погибли.
Он сам не понимал, почему рассказывает об этом чужим людям. Может, потому что держать все в себе уже не было сил. А может, потому что эти двое не отворачивались, не говорили дежурных слов сочувствия, а просто сидели рядом, слушали и смотрели прямо.
— Тяжело тебе, — Михаил покачал головой. — Многие сейчас без крова, без семьи.
— А у вас? — спросил Игнат, желая перевести разговор.
— Мы в эвакуации познакомились, — улыбнулась Соня, взглянув на мужа. — Я медсестрой работала в тыловом госпитале, Миша после ранения попал к нам. Поправился, комиссовали его — осколок у сердца, нельзя на фро нт. Поженились, теперь вот возвращаемся. У Миши в Семенове дом остался, и работа на ткацкой фабрике есть.
— Нам повезло, — Михаил обнял жену за плечи. — Дом цел, работа ждет. А главное — мы вместе.
Игнат смотрел на них — молодых, красивых, влюбленных — и чувствовал не зависть, а какое-то тихое умиротворение. Не все в жизни потеряно.
— А ты чем раньше занимался? — спросил Михаил.
— На заводе работал. В литейном цехе.
— Руки, значит, золотые, — кивнул Михаил. — Такие сейчас везде нужны. Страну восстанавливать надо.
Соня тем временем снова открыла узелок, достала кусок сала, нарезала тонкими ломтиками. К ним добавила хлеб. Протянула мужчинам: давайте, ешьте за знакомство. Мы теперь вместе. Нам же на один поезд.