Рубиновый венец 64
Марии не хотелось ни вечеров, ни гостей, но перечить больному деду было неловко. Собралась отстранённо, мало интересуясь, что на ней: выбрала голубое платье с кружевной отделкой, волосы причесала гладко, как принято в столице. Фекла помогла — поправила воротничок, глубоко вздохнула:
—Вам бы сейчас в Петербург.
К вечеру Суслов появился вновь, был в хорошем настроении. Говорил о том, как все будут рады видеть Марию и Сергея Ивановича, что Лодыгины давно не устраивали таких сборов и все соседи собираются непременно быть.
Гости к Лодыгиным уже начали прибывать. В зале слышались разговоры и смех. Мария вошла, взяв деда под руку, и почувствовала любопытные взгляды — и женские, и мужские. Кто-то шептался за её спиной, кто-то открыто разглядывал платье.
Сергей Иванович держался бодро, здоровался, заводил разговоры. Народ спрашивал о его самочувствии, он отмахивался, старался сосредоточить внимание на Марии.
В гостиной было жарко, давили запахи духов и лёгких угощений. Голова Мария кружилась — не от волнения, а от чувства отстранённости: тут всё было чужое, не её. Фёдор весь вечер не отходил от Марии — подавал стул, наливал воды, рассказывал без умолку про соседей, про свои дела, про Петербург, в котором бывал редко.
Глаза его горели и искали взгляд Марии, но она не уделяла ему внимания. Слушала, кивая, пыталась поддержать разговор, но была рассеяна и невнимательна.
Суслов смотрел на неё восторженно, а она чувствовала, что здесь – чужая. И этому дому, и этим людям. Местные барышни слишком громко смеялись, обсуждали новую моду на платья с открытыми плечами, жаловались на разорение хлебных дел. Молодые люди были скучны, говорили только о ярмарке, рыбалке, новостях из губернского города.
Мария невольно вспомнила, как себя чувствовала на балах в Петербурге. Там было другое: свет, музыка, разговоры, богатство. Тут же всё окружало плотным кольцом, давило, оставляло быть равнодушной.
Ближе к ночи Сергей Иванович устал, тихо попросил Марию вернуться домой. Ему требовался отдых и покой.
— Хорошо держалась, Машенька, — сказал дед, пока она помогала надеть пальто. — И выглядела лучше многих барышень. Ты заметила, как они тебя разглядывали? В следующий раз опять нужно ехать.
Мария больше не спорила. На обратном пути молчала, держа руки на коленях. Вечер не оставил ни чувств, ни мыслей. Только одна тоска, что всё в деревне не так, всё не настоящее. Петербург чужой, но здесь и вовсе нет родного — ни в людях, ни в звуках. Только тяжесть на душе, а в доме ждали заботы, усталый дед и нескончаемые хлопоты, от которых становилось муторно и пусто.
На следующее утро Мария долго сидела у окна, глядя на морозный сад. Вечер у Лодыгиных только прибавил тревоги — никакого радостного волнения, только чувство отчуждённости. Деревенские разговоры не трогали, забота Фёдора Суслова подавляла ещё больше, чем взгляды и сплетни.
- Машенька, Федор Ильич говорил, что скоро все собираются у Мельниковых, - начал Сергей Иванович.
— Я больше никуда не поеду, - голос внучки звучал твердо.
Сергей Иванович удивился, внимательно посмотрел.
— Почему, Машенька? Это нужно — видеться с людьми, напоминать о себе. Нужно судьбу устраивать.
Мария не ответила, сжала руки и молчала. Перед глазами вновь всплыл Петербург, большой зал, оркестр, смех, свет, шарканье по паркету, вальсы, разговоры. Здесь только приглушённые голоса, чужие лица, тоска и нехватка денег. Каждый вечер — лишний расход, суета на кухне, долгие сборы. Не жизнь, а бесконечная пытка.
Дедушка не сдавался:
— Столицу пора забыть, — сказал он твёрдо. — Нужно думать о настоящем, о семье. Кто позовёт замуж — за того и идти. Других вариантов у нас нет.
Мария почувствовала — ему невыносимо видеть, как жизнь уходит в никуда, как рослая, умная девица сидит взаперти и только тратит лучшие годы на уход за стариком и опустевшее хозяйство. Деньги почти закончились — старому лавочнику и доктору всё ещё должны. Про урожай Савелий Кузьмич уже ничего радостного не говорил. В доме каждый слышал — конец близко.
Она не спорила, не плакала, не просила. Сидела тихо, сторонясь лишних слов, и всё сильнее чувствовала: выбора нет. Будущее невесело, в Петербург не добраться, новый поклонник ей чужой. Дед слаб, дни его счётные, а сама она забрана в глушь, где только молча мечтать о невозможном, да ждать, когда кто-нибудь наконец решит взять её замуж — не по велению сердца, а просто для порядка, чтоб порядок в доме был.
Мороз стоял крепкий, но Мария не чувствовала ни холода, ни времени. Обычные заботы выполнялись машинально, всё внимание ушло внутрь себя. Несколько дней она ощущала странную слабость, боли внизу живота, тошноту, которую списывала на усталость, на переживания. Стоило остаться одной — сразу возвращалась тревога, от которой не было спасения ни в работе по дому, ни в чтении старых жёлтых писем.
Сначала казалось — пустяки. Потом тревога росла: дни шли, а привычные признаки не возвращались. Мария ходила нерешительно, старалась не встречаться взглядом ни с дедом, ни с Фёдором Сусловым, ни с соседками, но уж слишком многое изменилось в её теле. Каждая минута мучила: что будет, если всё это правда?
Однажды утром, умываясь у рукомойника, Мария вдруг замерла — всё внутри похолодело. Она поняла: собой уже нельзя управлять, нельзя отмахнуться, нельзя просто ждать. Все признаки, которых она боялась, становились явными. В голове забилось — кто узнает, будет конец всему.
Паника накрыла её внезапно, без пощады. Она лихорадочно думала: кому сказать, как объяснить, что делать? Варвара теперь не при ней, матери давно нет, а к деду идти со своим страхом не могла — сердце бы у него не выдержало, если узнает. Стать позором рода, добить больного старика собственным падением… Мария не спала ночами, мучилась одна и никому не могла открыть душу.
Каждый новый день только утверждал её в страшных подозрениях. Быть беременной в её положении — всё равно что выпасть из жизни. Позор, презрение, осуждение не только для себя — для всей фамилии Касьяновых. Ни муж, ни деньги, ни надежда: впереди только одиночество, обман, пустота и гибель.
Мария перестала улыбаться, стала ещё бледнее, чужой не только вечерам, но и собственному дому. Дед всё спрашивал, не больна ли она, а она уходила от ответа. Сердце жалось: скоро всё откроется, и тогда уже станет всё равно — в глуши или в столице, в бедности или возле умирающего родного, будет только один удар, неотвратимый и безжалостный.
Мария проснулась совсем рано, тревога, которая поселилась в ее душе, сразу же накрыла с головой. Последние дни для неё слились в одну серую бесконечность — даже сон не приносил отдыха. По утрам её кидало в дрожь, сил становилось всё меньше, мысли путались, жизнь будто остановилась. Никто и никогда с ней не говорил о женских тайнах, не наставлял, не объяснял. Тамара Павловна делала намеки, Варвара иногда пыталась что-то объяснить. Мария не придавала таким разговорам значения. А сейчас, когда ей было просто необходимо кому-то рассказать о своем состоянии, такого человека не было рядом. Каким – то седьмым чутьем она понимала, что скорее всего, та встреча с Вольдемаром не прошла даром. И за грех падения она будет опозорена появлением ребенка. Мария не знала, что делать. Даже переживания от потери диадемы отошли на второй план. Сейчас вершилось что-то более страшное и стыдное.
Страх накрыл так сильно, что дышать становилось трудно. Мария ходила по дому бесшумно — привычные дела забывались, всё казалось пустым и лишним. С каждым днем страх сковывал её, и становился все больше.
Её будущее растворялось: дворянская дочь, невеста без жениха, теперь — позор на весь уезд, вечная боль для старика. В доме мелькали тени, но Марии всё виделось сквозь мутную пелену тревоги и бессонницы.
Дед замечал, что внучка изменилась — стала тихой, бледной, печальной. Несколько раз спрашивал:
— Машенька, ты не захворала? Может, доктор нужен?
Мария отвечала привычно, с лёгкой улыбкой:
— Всё хорошо, дедушка. Просто устала, соскучилась по Варваре, по Тамаре Павловне.
Сергей Иванович вздыхал тяжелее, очень жалел внучку. Бедная девочка страдала и скучала по Вольдемару, наверное, надеялась, что всё переменится. Но назад пути нет. И Сергей Иванович понимал это совершенно ясно.
В имении стоял болезненный покой. Ветви садовых деревьев, обледенелые, терялись в серой дымке. Зимний день начинался тягуче — в комнатах было прохладно из-за слабо греющей печи, а Мария Георгиевна надолго задерживалась у окна, молча наблюдая, как редкая птица прыгает по сугробу. Её лицо заметно побледнело, взгляд угас, черты будто заострились: глубокая усталость и тревога стали частью её облика.
Сергей Иванович был на ногах, хотя часто кашлял и жаловался на тяжесть в груди. Он сидел за столом, перечитывал старые газеты и какие-то письма. Он плохо спал, но утром обязательно обходил дом, а если становилось хуже, звал Марию, чтобы та налила чаю и с вниманием выслушала его рассуждения.