Москва в тот вечер дышала влажной тяжестью, как астматик перед приступом. Небо, свинцовое, низкое, давило на крыши, на деревья, на плечи прохожих. Воздух был настолько густым, что казался вязким, забивался в легкие и не позволял ни дышать, ни надеяться. Я шла к студии, как идет человек, который уже знает, что ничего хорошего его не ждет, но все равно идет, чтобы получить подтверждение своим ощущением, чтобы до конца убедиться, что ему уготована казнь. Четыре дня, прошедшие с последнего занятия, Николай молчал. Не звонил и не писал. Я чувствовала себя юной девчонкой, которая по уши влюбилась в проходимца, а тот, затащив ее в постель, тут же бросил. Но ведь Николай не такой. Или такой? Может, близость, которая для меня стала последним шагом к доверию, для него ничего не значила? И чем ближе я подходила к студии, тем сильнее становилось чувство, что я не иду на танго — я иду на суд. На суд, где мне вынесут приговор: что нет любви, если тебе почти пятьдесят, что нет той взаимности, ког
Публикация доступна с подпиской
Лайт-подпискаЛайт-подписка