Рубиновый венец 62
В полутёмной комнате своего дома Фёдор Яковлевич Касьянов сидел за массивным дубовым столом, на котором лежала его драгоценная добыча. Диадема покоилась на чёрной бархатной ткани, словно корона на траурном покрывале. Крупные рубины в лучах свечи казались большими каплями крови, застывшими в золотых оправах. Касьянов невольно содрогнулся от этого сравнения, но тут же отогнал мрачные мысли.
«Ерунда какая», — пробормотал он, протягивая руку к украшению. Пальцы осторожно коснулись холодного металла, проследили изящные завитки золотой работы. Диадема была тяжёлой — весомой не только физически, но и по своей ценности. Это было настоящее произведение искусства, созданное лучшими мастерами столицы.
Фёдор Яковлевич поднял украшение к свету, рассматривая каждую деталь. Рубины переливались в пламени свечи, словно живые. Ему казалось, что камни чувствуют состояние своих бывших хозяев — боль, страх, отчаяние того момента, когда их вырывали из дрожащих рук молодой девушки в заснеженной степи. На миг Касьянову показалось, что он слышит эхо её рыданий, видит слёзы, замерзающие на бледных щеках. Сам он не был в тот момент на дороге. Оставался вдалеке. Момент требовал осторожности. Федор Яковлевич был уверен, что старик не будет обращаться в полицию. Дело слишком хлопотное и долгое. У старика не хватит ни сил, ни денег. Девчонка - и того паче. Но светиться лицом и подставлять себя - означало выдать. А так все сделано под руководством Федора и имя его не запачкано. Неприятный осадочек, конечно, оставался. Вроде поступил как-то не по человечески. Вот и эти рубины будто светятся укоризненно.
«Глупости!» — резко сказал он вслух, стараясь разогнать наваждение. Камни — это просто камни. Красивые, дорогие, но неодушевлённые. А то, что произошло на дороге... Ну что ж, жизнь жестока к слабым. Он просто оказался сильнее.
Купец откинулся в кресле, не выпуская диадему из рук. Совесть слегка покалывала, но он давно научился заглушать её голос разумными доводами. Марии Георгиевне всё равно некуда надевать такую вещь. Балы в Петербурге ей заказаны теперь навсегда — девчонка отныне будет жить в своём захолустном имении. Зачем пропадать добру? Лучше уж пусть диадема украшает дом человека, который умеет ценить прекрасное и имеет средства его приобрести.
Касьянов поднялся и подошёл к зеркалу. Приложил диадему к своей лысеющей голове и расхохотался. Нелепое зрелище! Но в руках солидного купца это украшение выглядело по-своему. Символ власти, богатства, возможности взять то, что захочешь.
«Бесценная вещица», — довольно промурлыкал он, возвращая диадему на стол. Завтра он покажет её оценщику, узнает точную стоимость. Но продавать пока не будет — пусть полежит, как трофей. Напоминание о том, что даже самые гордые дворяне могут быть сломлены, если знать, на что нажать.
Фёдор Яковлевич налил себе рюмку водки и выпил залпом. Жжение в горле было приятным. Он заслужил этот успех. Годы унижений, когда приходилось кланяться знатным особам, терпеть их пренебрежение, довольствоваться крохами... Теперь всё изменилось. Теперь он держал в руках нити, которые управляли судьбами этих надменных аристократов.
Княгиня Шумская была довольна его работой — он видел это по её глазам, несмотря на внешнюю холодность. Мария Касьянова сломлена и изгнана. Письма перехвачены. Связь между влюблёнными окончательно разорвана. А эта диадема... Это основная награда к тем приятным суммам, которые он получал от Августы Карловны.
Касьянов аккуратно завернул украшение в бархат и спрятал в потайной ящик сейфа. Завтра его ждала новая встреча с княгиней — очередное письмо от её сына требовало доставки. Вольдемар Львович всё ещё писал своей «Машеньке», не зная, что она не получает его посланий. Бедный влюблённый мальчишка! Если бы он знал, что письма читает его собственная мать...
Фёдор Яковлевич потушил свечу и направился к выходу. Дела идут превосходно. Августа Карловна платит щедро, а он выполняет свою работу безупречно. Ещё немного — и можно будет думать о покупке нового дома, о расширении торговых дел. Деньги, добытые на наказании выскочек, тратятся особенно сладко.
Фёдор Яковлевич появился у дверей покоев Августы Карловны утром, когда в доме Шумских царила обычная сосредоточенная тишина. На его лице играла довольная улыбка, в глазах мелькал ясный огонёк — всё сложилось удачно: новое послание от Вольдемара для Марии оказался в его руках. Касьянов, будто невзначай, покрутил конверт между пальцами, делая вид, что спешит и полностью погружён в домашние хлопоты, но княгиня сразу заметила этот скрытый триумф.
Августа Карловна встречала его строго — как обычно, ни одного лишнего слова, лишь внимательный, проницательный взгляд.
— Венец, я так понимаю, у вас? — произнесла она негромко.
Фёдор Яковлевич кивнул, сдержанно, но уверенно. Княгиня удовлетворённо отметила про себя, что этот человек знает, чего хочет, и добивается этого.
Когда Касьянов ушёл, Августа Карловна поспешила в свой кабинет. Она уселась за письменный стол, развернула конверт и без промедления вскрыла его. Бумага, аккуратно сложенная, шуршала в руках, словно сама несла какое-то внутреннее томление.
В письме Вольдемар снова обращался к Марии с удивительной нежностью и тревожностью. Каждая строка была наполнена тоской по любимой, сомнениями в правильности разлуки и обычной юношеской нетерпеливостью.
«Дорогая Машенька, — писал он, — дни без тебя стали бесконечно долгими. Я всё жду твоих строчек, но ответа не приходит. Меня задерживают в Вене ещё на месяц, и я не знаю, как выдержу эту муку. Всё вокруг потеряло прежние краски, ни работа, ни развлечения не радуют. Я живу только воспоминаниями о наших встречах. Прошу — напиши мне, пусть самый краткий ответ, чтобы знать: ты не забыла меня...»
Августа Карловна медленно прочитала письмо до конца, ощущая одновременно досаду и удовлетворение. Вольдемар всё больше терял голову, его чувства становились в письмах безоглядно пылкими, почти детскими. Столько нежности, столько боли, столько надежды в каждом обороте... Княгиня откинулась на спинку кресла и прошептала:
— Вольдемар сошёл с ума... Девчонка его околдовала.
Но после этих слов на лице Августы проступило спокойствие. Она знала: всё было сделано правильно. Мария отослана в дальнюю деревню, письма перехватывались надёжным человеком, сама княгиня держала ситуацию в руках. Она убедилась вновь — в её, конкретном случае нет ничего опаснее для чести семьи, чем девичья авантюра.
Августа аккуратно сложила письмо, оно легло в ящик письменного стола среди множества других, ни разу не достигших адресата. Так поддерживалась полная изоляция Касьяновой, а сам Вольдемар всё глубже погружался в тревогу и отчаяние.
Всё шло по плану: провинциалка оставалась в глуши, а судьба Вольдемара надёжно защищались от случайных влияний и опасных страстей. Княгиня была довольна результатом — её решение отправить соперницу в деревню оказалось единственным правильным именно теперь.
Августа Карловна решила, что раз все складывается удачно, можно навестить Долговых. К ним она прибыла необычно оживлённой. Карета остановилась у парадного крыльца просторного дома, и княгиня вышла, сдержанно поправив рукав меховой накидки. В гостиной её спешили приветствовать: Анна и ее мать. Они начали говорить о предстоящей поездке за границу, где планировалось встретиться с Вольдемаром.
Заметив улыбку Августы Карловны, Анна спохватилась и, чуть взволнованно, спросила:
— Августа Карловна, удалось ли вам всё устроить так, как задумано? Не изменились ли ваши планы?
В голосе Анны звучала надежда, а в глазах — нетерпение. Для неё поездка за границу казалась последней возможностью вернуть расположение Вольдемара.
Августа Карловна уселась в кресло и посмотрела на собеседниц торжествующе. Она слегка приподняла подбородок, отвечая твёрдым, уверенным голосом:
— Провинциалка — сейчас там, где ей и положено быть. В деревне. Балы для неё остались в прошлом. Мария Георгиевна Касьянова не сможет больше вмешиваться в дела нашей семьи.
- Что же касается вашей поездки, то пожалуй лучше повременить.
За это время подготовьтесь, как следует: учтите все детали и тонкости. Место той девчонки надо занять — и занять уверенно, чтобы в душе Вольдемара не осталось сомнений.
Анна кивнула, пробуя представить себе этот будущий вечер, когда она встретит Вольдемара в сияющей роскоши столичного общества. В мыслях она рисовала картину долгожданной встречи: она — в новом наряде, достойном положения невесты, он — удивлённый её зрелостью и спокойствием. Анна мечтала вернуть его расположение, вновь почувствовать себя в центре внимания, быть той, кого Вольдемар выберет по обоюдной воле, а не по требованию матери.
Атмосфера в гостиной была тёплой, наполненной ожиданием триумфа, в глубине которой чувствовалась уверенность: если всё сложится, фамилия Анны Долговой сменится на Шумскую, и прошлые тревоги покажутся пустыми.