1.
Они шли по лесной тропе, пока в залежах сушняка не разглядели крышу сторожки, всю почерневшую, как уголь… Крыша будто просела до земли, – после бурелома бывает и не такое. А может обрыв, и под обрывом – лачуга?
… В походе к «заброшкам» их было трое. Владимир с Кариной, да Иван... Нет, они не были мародерами, – делали фото и видеорепортажи, да выкладывали в блоге…
Ваня, самый молодой из них, высокий, впечатлительный, наивный, недавно закончил «универ», искал работу. Но был у него серьезный недостаток для таких походов. Он фанатично и страстно верил в разную мистику, колдунов и ведьм, даже леших и прочую нечисть. И с этой точки зрения оценивал свое поведение в лесу.
Вова был постарше на пару лет, его позвали на хорошую работу, но свое хобби он забросить не мог, – по-прежнему интересовался новыми маршрутами, закрытыми заводами, покинутыми деревнями и разными находками в походах, не очень-то веря в паранормальные явления. Карина была девушкой Вовы, и даже до их знакомства, уже побывала в таких походах. Был в их тройственном союзе еще один момент. За Кариной сначала ухаживал Ваня. Но из-за некоторых странностей, Кари сразу ему отказала. Даже потом просила Вову называть ее Кари, так не нравилось ей, как Ваня произносил ее имя. И где-то в глубине души засела у Вани обида.
Наушники отключены. Геолокация отмечена. Рюкзаки подтянуты покрепче. Впереди спуск с бугра. Хотя здесь росло много колючек. И если была тропа, то ясный пень, она давно заросла, затянутая колючей паутиной ежевики. По низам еще крапива выросла «дурниной», высотой с метр-полтора.
…Решили к той завалившейся крыше пробраться в обход. Вышли на опушку. Встретили засохший дуб. Со стволом в три обхвата, он стоял как в сказке, ему не хватало дверок на дупле, которые бы открылись, а оттуда Баба-Яга. Его ветви, скрюченные и ломкие, простирались к лесу и небу, будто обугленные пальцы утопленника, застывшие в последней мольбе. Кора, потрескавшаяся и серая, отслаивалась клочьями, обнажая подсохшую плоть древесины, испещрённую чёрными ходами жуков-древоточцев.
Дуб выглядел так, будто сбросил последнюю листву, и работал в лесу Шептуном: все нашептывал свои сказочки путникам.
Да, вот так! Стоит уродец, и шепчет что-то обволакивающее мозги, прилипающее к ушам, что-то нечеловеческое, – слова, которые лучше не разбирать.
Заглянули в черневшее дупло, – там пахло тленом. Пахло так, будто гниль там застряла, – нечто живое издохло.
И если приглядеться в сумерках, можно было заметить, что тени у его подножия ложились неправильно. Слишком густо. Слишком… осознанно.
Будто место проклятое, а на вид привлекательное, – так и хочется прилечь.
Ваня стоял под ним, как под гипнозом.
– Такое ощущение, что на этой ветке кто-то повесился.
– Ну, у тебя, Вань, и ассоциации, – вылупила глаза Кари.
– Да я шучу.
…Топором, да палками расчистили проход. Приблизились метра на четыре, но дальше гуще и ветки толстые поперек, а это еще пробираться метра три. Стали осматриваться. Тучи мошкары поднялись над этим местом. Природная охрана не пропускает.
Иван углубился и исчез в этих «джунглях».
– Ваня! Ты где там застрял?
– Стойте на месте. Я провалился, – раздался глухой голос Ивана, как из подземелья.
– Ваня! Без приключений не можешь. Тебя кто просил туда лезть?
– Стойте, тут обрыв и изба под обрывом.
– Ты тоже стой! Жди нас, – Вова всегда за него волновался. Когда Ваня вляпывался в историю, Вова выручал.
2.
Они обогнули заросли по правой стороне и спустились в низину. Чтобы пробраться к Ивану, пришлось долго возиться со сплетенными ветками. Потом раздвинули высокую траву, они увидели: Иван замер перед этой избушкой, прямо как в сказке про Бабу-Ягу. В руках его была веревка. На предплечье футболка его была порвана, и царапина кровоточила, но он не обращал на это внимания.
Изба была похожа на пень, обросший мхом и окруженный зеленым забором растительности. Стены, окна, дверь, – все выглядело так, будто сделано было из коры дерева. Плюс наваленные стволы и ветви деревьев после ураганов посадили избушку в свое гнездо.
Избушка – целехонькая, но хмурая и насупившаяся. Дверь, когда-то крепкая, теперь висела на одной петле, изнутри была не закрыта, хотя крючок сохранился, и наверняка скрипела в непогоду, как старушечий стон. Единственное маленькое окошко было затянуто паутиной и заставлено резиновыми монстриками, – так команда походников любила величать резиновых зверушек из массового производства советского времени. В каждом доме их было пруд пруди. Ну что скажешь, – самый дешевый подарок ребенку.
На всякий случай, позвали хозяев. Прислушались, принюхались. Отодвинули дверь, которая сразу покинула последнюю петлю, на которой держалась.
Внутри пахло сыростью, тленом и чем-то ещё — сладковатым, тревожным, будто здесь долго умирало время, и кто-то ждал его смерти, и остался в доме, и притаился, прячась в бревнах стен.
Пол проседал под ногами, доски сгнили и лопались, как мыльные пузыри, обнажая черные дыры. Даже осторожно наступать на пол было нельзя, – он буквально рассыпался под ногами. Доски на глазах превращались в труху.
Кровать перекосило, одна ножка ушла в яму под досками, кровать едва держалась на гнилом полу. На стенах, по пожелтевшим фотографиям, где серые пятна пришли на смену изображениям людей, шевелились тени. По углам громоздился хлам: опрокинутая прялка с оборванной нитью, словно хозяйка не успела сделать свою работу, – выскочила, не закончив начатое. Ржавый чугунный котелок, внутри — окаменевшие остатки какой-то еды, покрытые слоем плесени, как серая шкура. И за печкой кочерга и ворох разбитых тарелок. Но разбиты они были одинаково. Кто-то стоял и методично стучал по ним кочергой.
На полке — керосиновая лампа с потрескавшимся стеклом, в ней нашли свою смерть мухи, осы, да стрекозы. Рядом пузатый самовар, его бока проржавели насквозь, и сквозь дыры виднелась тьма.
Но больше всего бросались в глаза игрушки. Что здесь делали детские игрушки?
– Запущенное лежбище маньяка, – Кари быстро поставила диагноз дому.
Посреди деревянная лошадка-качалка, высокая, почти по пояс Карине, – одна часть которой сгнила, превратившись в труху, а другая, с гривой ещё хранила следы яркой краски, хотя бока были выщерблены. Ее грива была вырезана грубо, словно топором. Вместо глаз — два чёрных гвоздя, торчащих из древесины. Но самое жуткое — лошадка стояла не на подставке, а на самодельных потрескавшихся копытах, она готова была скакать на простор из этой дремучей тьмы, …если бы вытащили из ее головы ржавые гвозди.
Лошадка была та еще. Одна ее половинка сгнила и осыпалась, а другая была совершенно не тронута временем и сыростью. Но вопрос в другом. Почему ее не убрали к стене. Почему вытащили на середину и даже накрыли простыней, откуда высовывалась кукла с пухлым фарфоровым лицом и выбитым глазом с пустой глазницей, где поселились муравьи, усердно таскающие в домик тушки насекомых.
Вова по среднему бревну, освобожденному от гнилых досок, пробрался к кукле.
– За нами следят…, – раздался в тишине голос Вани.
Переглянулись.
– Боже мой! – вскрикнула Кари. – Второй глаз куклы. Он смотрит чересчур осмысленно.
Вова отбросил ее от себя и показал на солдатиков под стеной.
– Солдатики тоже смотрят? – спросил он.
Солдатики под стеной печки застыли в своем бессмысленном бою, в нелепых позах. За ними, на безымянной станции уснул жестяной паровозик, без рельсов, покрытый паутиной, словно его опутали намертво, чтобы без рельсов не двинулся в путь.
Резиновые игрушки на подоконнике снаружи выглядели сиротливо, – смотрелись, как маленькие злые пленники, готовые выскочить из сторожки.
Что еще?
Да, еще вот это… На уцелевших досках пола кучкой сложены новогодние стеклянные игрушки, – в основном зверушки, избушки, и сосульки, и ни одна не побита.
Что-то еще?
Вова поднял деревянную чашку, начал соскабливать с нее наросты засохшей глины.
– А это, знаете, как называется?
– Чашка.
– Нет, калабашка. Грубо обделанная деревянная миска. Кто-то вырезал ее специально, хотя посуды, железной и стеклянной хватает. Практического смысла не было. Значит, в подарок.
А потом все замолчали. Не знали, почему, но хотелось помолчать. Вроде бы охотничья сторожка, а вроде детская комната. Поди-разбери.
Путники стояли в тишине, едва помещаясь на уцелевших бревнах, по периметру под бывшим полом.
По письмам, вещам, фотографиям они догадались: Хозяина звали Павел. Жил тут он явно один. Перенес все из деревни сюда.
Фотографии на стене, где Павлик еще ребенок. Он принес их, повесил, и лиц не видно, все так, но лицо мужчины было еще и перечеркнуто ручкой. Зол был Павлик на отца, хотя игрушки принимал. Он на фотографиях стоит с отцом и матерью, но лицо у отца отнял. Стало быть, Павлик вырос, убежал в эту берлогу. И ненавидел за что-то отца. Игрушки от него взял, а вот лицо его на фото зачеркнул. И может, показалось, пририсовал веревку ему на шею…
Опять нависла тишина. Нет, не та, что бывает в пустых домах, а густая, опутывающая тебя с ног до головы, – та тишина, что прислушивается к тебе. Будто стены помнят, как в избушку забегали передохнуть, обсушиться, погреться, полюбоваться узорами мороза в окошке; как здесь играли, смеялись, плакали, а потом вдруг что-то случилось, – и все оборвалось. И теперь, если задержаться подольше, можно услышать, как жужжит в паутине муха, как ни с того ни с сего скрипнет полусгнившая половица, как колыхнется тень в углу, как непознанное существо неуловимо быстро проскользнёт за спиной..., и растворится в вековой тишине. Может призрак того самого Павлика.
Но это, конечно, просто ветер. Шалит, вот и лезет мистика в голову. Тем более сюда уже лет 40, как минимум, не ступала нога человека.
Ушли. Дверь прикрыли за собой. Все как было, так и оставили. Ни одного предмета не взяли – нельзя брать.
3.
Когда Ваня стянул футболку, чтобы обработать царапину, на спине его был красный воспаленный след, будто его стеганули веревкой. Как он так свалился тогда в заросли, под бугор?
Он подтвердил, что в тех зарослях, где он поначалу застрял у него возникло ощущение, что его стеганули по спине.
Да, поцарапался он здорово, но молодец, стерпел.
Возня с палаткой, сбор дровишек, разжигание костра, чай в котелке – это всегда маленькое приключение. В этот раз было какое-то дурное предчувствие, – все же дом, вросший в землю, совсем недалеко, от этой поляны пройти метров сто-сто пятьдесят.
Наверняка ночью та скрипучая дверь еще даст о себе знать, – она и в безветренную ночь зашевелится.
Темнело. Много времени потеряли не только на изучении сторожки и округи, но и на поисках воды, заготовке дров и разжигании костра, расчистке площадки для лагеря.
Кари зашла далеко, на нее накатил страх, она испугалась и начала орать. Но ребята явно не спешили. Она конечно выбралась, Вовы еще не было, а Ваня, по привычке копошился с палаткой, ругаясь на колышки и проклиная ветер, который вытягивал тент горизонтально и норовил снести его, пока забивали колышки.
— Чёртов каркас гнётся, как пластилин! — пробурчал он.
Тут Кари фыркнула, поправляя фонарик, который то и дело гас, будто батарейки садились нарочно.
– Ты слышал, как я орала?
– Нет.
– Врешь.
Он явно струсил и не пришел за ней, когда она от страха застряла в лесу. Карина высказала Ивану все, что она о нем думает, даже Вова не стал вмешиваться, сразу поняв в чем дело.
На время замолчали все. Вова разжигал костёр. Спички отсырели, солома и бумага не хотели разгораться и от зажигалки, а дым, едкий и густой, стелился по земле, будто что-то невидимое дуло на огонь снизу.
— Лес не хочет, чтобы мы тут сидели, — пробормотал он, и слова повисли в воздухе, став вдруг слишком громкими.
Кари вскипятила чай в котелке. Вода уверенно забулькала, – когда разлили напиток по кружкам, на поверхности плавало что-то, похожее на пепел.
— Наверное, листья попали, — неуверенно сказала девушка, но не стала пить.
И тут Вова заметил их…
Следы.
Не оленьи, не волчьи — человеческие, но слишком длинные, с неестественно вытянутыми пальцами, будто кто-то ходил на цыпочках, растопырив ноги. Они вели от леса в сторону сторожки, обрываясь в зарослях, словно тот, кто их оставил, нырнул туда, как в воду.
– Может, это грибники? — дрогнувшим голосом спросил Ваня.
– Грибники не ходят босиком, — тихо ответил Вова, и показал еще один след, коровьих копыт.
– Коров пасли? – тем же голосом спросил Ваня.
– Одну корову довели до зарослей. – со знанием дела ответил Вова. – И потом она испарилась.
И тогда из сторожки донеслись скрипы, за скрипами шепот, за шепотом глухой стук.
Как будто там, в темноте, кто-то поднялся с кровати, вышел, дошел до высохшего дуба и стучит палкой о его ствол.
Замерли. Прислушались. И тут появились звуки, будто кого-то стегают. Потом пропали.