Автобус качнуло на очередной яме, и Марина машинально прижала к себе пакет с продуктами. Хлеб, куриные спинки по акции, пачка кофе три в одном — вот и весь праздничный набор женщины, которая тянет семейные застолья уже тридцать лет. За окном плыл серый ноябрь, размазывая по стеклу редкие огни фонарей. Великий Новгород готовился к зиме нехотя, словно старая собака, которая знает — впереди только холод и боль в суставах.
— Да что ты мне тут рассказываешь! — надрывался чей-то голос в передней части салона. — Я тебе билет показал или нет?
Кондуктор что-то отвечала, но Марина не вслушивалась. Когда работаешь в аптеке с восьми утра до девяти вечера, чужие скандалы становятся просто фоновым шумом. Как гул холодильника или капающий кран — раздражает, но уже не трогает. Телефон в кармане завибрировал. Она знала кто это, еще не глядя на экран. Раиса Дмитриевна, мать невестки, звонила всегда в одно время — когда Марина ехала с работы. Словно специально выжидала момент, когда не отвертишься.
Пальцы окоченели, пока ждала автобус на остановке. В аптеке опять экономили на отоплении, и весь день приходилось кутаться в старый кардиган, который она держала специально для таких дней. Покупательницы смотрели с жалостью — заведующая, а одета как уборщица. Но новый не купишь, когда каждая копейка уходит на эти бесконечные праздники.
Дача встретила промозглым холодом. Печку топить не стала — дрова берегла на выходные, когда можно посидеть подольше. Поставила чайник на плитку, достала из пакета куриные спинки. Завтра суббота — значит, начнется. Закупки, готовка, уборка. А в воскресенье придут пятнадцать человек, съедят все подчистую и разъедутся, оставив горы грязной посуды.
Матрас на старой кровати продавился посередине, как её жизнь — яма, из которой не выбраться. Марина завернулась в плед, прижала к себе кота Барсика — единственное живое существо, которое не требовало от неё ничего, кроме миски корма. Телефон снова завибрировал. Раиса Дмитриевна была настойчива, как зубная боль.
Голос, который не слышит
— Мариночка, солнышко, ты уже дома? — голос Раисы Дмитриевны звучал так, будто она делала одолжение самим фактом звонка. — Я тут всех обзвонила, на воскресенье все свободны. Собираемся как обычно у тебя, к четырем. Ты же знаешь, у нас традиция — последнее воскресенье месяца.
Марина прижала телефон плечом, продолжая резать лук для супа. Глаза защипало, но она не знала — от лука или от бессилия.
— Раиса Дмитриевна, я в воскресенье работаю допоздна. У нас инвентаризация...
— Ой, да брось! — перебила та с таким весельем, словно Марина пошутила. — Ты же у нас мастерица, все успеешь. Помнишь, как в прошлый раз? Все были в восторге от твоего оливье. Даже Светка, а она вечно придирается. Я бы сама все организовала, конечно, но у тебя же просторнее. Да и уютнее как-то.
Просторнее. Трехкомнатная хрущевка, где на кухне едва помещаются два человека, вдруг стала просторной. Марина усмехнулась, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Лук, конечно. Только лук.
— Так что, договорились? Я уже Светке сказала, и брату, и тете Наде. Все придут. Ах да, еще соседи мои, Воробьевы, помнишь их? Милейшие люди. Итого где-то пятнадцать человек. Ну может шестнадцать, если Колян свою новую приведет.
— Раиса Дмитриевна, но может в этот раз...
— Что? Плохо слышно что-то. Ты там не у плиты? Осторожнее с огнем! Ну все, договорились. Я салат с крабовыми палочками сделаю, как обычно. Целую!
Гудки. Марина стояла с ножом в руке, глядя на разделочную доску. Салат с крабовыми палочками. Три огурца, пачка палочек и майонез. Вот и весь вклад Раисы Дмитриевны в праздник на шестнадцать человек. Зато потом, за столом, она будет принимать комплименты: — Раечка, ты гений организации! Как ты все это устраиваешь?
А Марина будет молча носить блюда из кухни.
Тяжесть в граммах и килограммах
Субботнее утро началось со списка. Два листа, исписанных мелким почерком. Курица — три штуки. Свинина для холодца — два кило. Картошка — пять кило. Марина смотрела на цифры и автоматически умножала на цены. Половина зарплаты. Но говорить об этом некому — Павел отмахнется, Оксана обидится.
В магазине народу как на демонстрации. Все толкаются, хватают последнее. Марина тащила тяжеленную тележку, чувствуя, как ноет поясница. Вчера весь день на ногах в аптеке, сегодня — марафон по магазинам. Курица подорожала на двадцать рублей с прошлой недели. Она постояла, подумала, взяла две вместо трех. Схитрит — добавит больше картошки.
— Мам, ты чего так много набрала? — Павел позвонил, когда она стояла в очереди в кассу. — Мы же семьей собираемся.
Семьей. Пятнадцать человек, половину которых она видит раз в месяц, когда они приходят поесть за её счет. Но объяснять сыну бесполезно. Для него мать Оксаны — святая женщина, которая так заботится о семейных традициях.
— Нужна помощь? — спросила из вежливости, уже зная ответ.
— Да нет, мы тут с Оксаной... В общем, мы заняты. Ты же справишься? Ты у нас сильная.
Сильная. Марина взвалила пакеты на плечи и поплелась к остановке. Пять килограммов картошки, три курицы, свинина, овощи для салатов. Ручки пакетов врезались в ладони, оставляя красные борозды. На остановке пришлось поставить все на землю — руки онемели. Какая-то бабушка посмотрела с сочувствием, но промолчала. Что тут скажешь? Все так живут.
Дома — сразу к плите. Варить бульон для холодца, чистить картошку, резать овощи. Кухня крошечная, духовка древняя — греет неравномерно. Приходится каждые полчаса переворачивать противень, чтобы курица не подгорела с одной стороны. Спина разламывается, когда наклоняешься к нижним полкам. Но останавливаться нельзя — завтра к четырем все должно быть готово.
— Я бы помогла, — Оксана заглянула на кухню ближе к вечеру, — но у меня запись клиентов. Маникюр к празднику делают, сама понимаешь.
Понимаешь. Марина кивнула, продолжая тереть морковь для салата. Оксана работала на дому, принимала клиенток в той самой комнате, которую когда-то Марина отдала молодым. А теперь там маникюрный кабинет, и запах лака пропитал все.
Праздник, где ты — прислуга
К четырем часам Марина уже не чувствовала ног. С утра доделывала салаты, накрывала на стол, раскладывала добавочные стулья — одолжила у соседей. Раиса Дмитриевна пришла первой, в новом платье и с крошечным судочком салата.
— Ой, Мариночка, ты прямо расстаралась! — воскликнула она, окидывая взглядом накрытый стол. — Хотя вот скатерть можно было и поглаже погладить. И салфетки... Ну да ладно, сойдет.
Сойдет. Марина прикусила язык. Четыре часа она гладила эту чертову скатерть, потому что старая уже не отглаживается — сколько ни старайся.
Гости повалили толпой. Светка с мужем, брат Раисы Дмитриевны с женой и взрослой дочерью, тетя Надя, соседи Воробьевы, еще какие-то дальние родственники. Все шумные, веселые, голодные. Бросали пальто как попало — Марина подбирала, вешала. Кто-то прошел в грязных ботинках по коридору — придется мыть.
— А где наша хозяюшка? — громко спросил брат Раисы Дмитриевны, уже наливая себе водку. — Марина, иди к нам!
Но Марина не могла сесть. То чай подать, то хлеб донести, то упавшую вилку поднять. Она металась между кухней и комнатой, а гости уже забыли про неё — шумели, смеялись, чокались.
— За Раису Дмитриевну! — провозгласил кто-то. — За то, что собирает нас всех вместе!
— Да что вы, — кокетливо отмахивалась та. — Это же традиция наша семейная. Правда, Мариночка?
Но Марины в комнате не было. Она стояла на кухне, переливая оливье в чистый салатник — первый уже опустошили. Руки дрожали от усталости.
Грохот. В комнате что-то разбилось. Марина вбежала — один из гостей, уже изрядно выпивший, уронил бокал. Осколки по всему полу, красное вино растеклось по паркету.
— Ой, неловко получилось! — засмеялся он. — Марин, у тебя тряпка есть?
У тебя тряпка есть. Не извините. Не я уберу. Просто — у тебя тряпка есть. Марина молча пошла за тряпкой и совком. Ползала на коленях, собирая осколки, пока над головой гремел пьяный смех.
К девяти вечера гости начали расходиться. Раиса Дмитриевна командовала:
— Так, это в холодильник Марине оставляем. И это. И вот этот салатик — Павлику с Оксаночкой на завтра.
Её холодильник. Её электричество. Её продукты. Но распоряжалась всем Раиса Дмитриевна.
Осколки как метафора
Полночь. Гости разошлись, оставив после себя разгром. Марина стояла посреди кухни и смотрела на горы грязной посуды. В раковине — жирная вода с плавающими остатками еды. На плите — пятна от убежавшего супа. На полу — липкие следы от пролитого вина.
Она взяла тарелку, начала мыть. Руки не слушались — все делала механически, как робот. Тарелка выскользнула, упала на пол. Разбилась. Марина смотрела на осколки и вдруг поняла — это её любимая тарелка. Из того сервиза, что подарила мама на свадьбу. Осталось всего три штуки, и вот теперь — две.
Села прямо на пол, среди осколков. И заплакала. Впервые за... Сколько? Год? Два? Плакала тихо, чтобы не разбудить Павла с Оксаной. Плакала от усталости, от обиды, от того, что никто — никто! — не сказал спасибо. Даже сын. Даже невестка.
— Мам? — Павел заглянул на кухню. — Ты чего не спишь?
Марина быстро вытерла слезы, начала собирать осколки голыми руками.
— Осторожно, порежешься, — сказал он, но помогать не стал. Просто постоял и ушел.
Порежешься. Она усмехнулась сквозь слезы. Она уже вся порезана — просто шрамы не видны. Каждый праздник — новый порез. Каждое «само собой разумеется» — царапина. Каждое «ты же у нас сильная» — рана.
Барсик пришел, потерся о ноги. Хотя бы кот понимает. Марина погладила его, и кот замурлыкал. Вот и вся благодарность за сегодняшний день.
Встала, дошла до стола. Остывший чай, недоеденный бутерброд — вот и весь её ужин. А ведь готовила с утра. Для других. Всегда для других.
В окно смотрела ночь. Где-то там люди живут по-другому. Собираются в ресторанах. Или по очереди друг у друга. Или просто говорят — нет, я не могу, у меня свои планы. Но это где-то там. А здесь, в этой кухне — только грязная посуда и женщина, которая уже не помнит, когда последний раз жила для себя.
Слово из трех букв
Прошло три дня. Марина как-то оправилась, вернулась в привычную колею. Работа, дом, магазин. И тут — звонок. Раиса Дмитриевна, бодрая как всегда.
— Мариночка, я тут подумала — на Новый год давай у тебя соберемся! Все-таки у меня квартира маленькая, а у тебя просторнее. Я уже всех предупредила. Человек двадцать будет, может больше. Ты же сделаешь свой фирменный оливье?
Марина стояла в аптеке, среди полок с лекарствами. Покупательница ждала у кассы. А в трубке голос Раисы Дмитриевны вещал о планах, меню, гостях.
— Нет.
Слово вырвалось само. Короткое, как выстрел.
— Что? — Раиса Дмитриевна опешила. — Как это нет?
— Я на Новый год уезжаю на дачу. Буду там одна.
— Да ты что, обиделась что ли? — голос стал елейным. — Ну что ты как маленькая? Это же традиция! Семья должна быть вместе!
— Семья — да. Но я больше не могу принимать столько людей. Простите.
— Как не можешь? — теперь в голосе звучало возмущение. — Ты же всегда могла! Что изменилось?
Я изменилось, подумала Марина. Я больше не хочу быть бесплатной прислугой. Но вслух сказала только:
— Я устала, Раиса Дмитриевна. Очень устала. Мне нужно побыть одной.
— Да что с тобой? Климакс что ли? Или с Павлом поругалась? Ты же не можешь нас всех подвести!
Подвести. Их. Марина чуть не рассмеялась.
— Могу. И подведу. Встречайте Новый год у себя. Или в ресторане. Или у Светки — у нее тоже квартира есть.
— Марина, я не узнаю тебя! Что за эгоизм? Подумай о других!
— Я тридцать лет думала о других. Теперь подумаю о себе. До свидания.
Положила трубку. Покупательница смотрела с любопытством. Марина улыбнулась ей:
— Что вам? Аспирин? От головной боли? Знаете, иногда лучшее лекарство — это просто сказать "нет".
Неожиданная поддержка
Вечером позвонил Павел. Марина приготовилась к скандалу — наверняка Раиса Дмитриевна уже нажаловалась.
— Мам, — голос сына звучал непривычно. Смущенно что ли. — Я тут подумал... Ты правильно сказала. Мы действительно все на тебе оставляли.
Марина села. Ноги подкосились от неожиданности.
— Оксана со своей матерью поговорила. Жестко так поговорила. Сказала, что больше не позволит тебя использовать. Что если хотят собираться — пусть сами все организуют.
— Оксана? — Марина не верила своим ушам.
— Ага. Она сказала, что сама не замечала, как это выглядит со стороны. Пока Раиса Дмитриевна не начала ей названивать и требовать, чтобы мы на тебя повлияли. Тут Оксана и взорвалась. Сказала матери — хочешь праздник, организуй сама. Готовь сама. И квартиру свою предоставь.
Марина молчала. В горле стоял ком.
— Мам, прости. Я должен был раньше это увидеть. Просто... Просто ты всегда справлялась, и я думал, тебе это нравится.
Нравится. Готовить на пятнадцать человек. Тратить половину зарплаты. Мыть горы посуды. Очень нравится.
— Павел, — Марина наконец нашла голос. — Спасибо. И Оксане спасибо.
— Мам, а что насчет Нового года? Может, вместе поедем на дачу? Втроем? Без гостей, без готовки. Просто купим готовое и посидим?
Марина улыбнулась. Первый раз за эти дни — искренне улыбнулась.
— Подумаю. Но вообще... Мне бы хотелось побыть одной. Хотя бы один праздник. Можно?
— Конечно, мам. Что хочешь, то и делай. Ты заслужила.
Через час пришло сообщение от Оксаны: "Марина Петровна, простите, что не видела раньше, как вам тяжело. Я поговорила с мамой. Больше такого не будет. И спасибо вам за все, что вы для нас делали. Мы просто привыкли и перестали ценить. Но теперь — все изменится".
Тихий праздник для одной
Тридцать первое декабря. Дача. Снег падает крупными хлопьями, укутывая старый дом в белое одеяло. Марина сидит у печки, в старом кресле, которое она притащила сюда еще в девяностые. На столе — свеча, тарелка с пельменями из пачки, бутылка шампанского. Детского, потому что обычное она не любит.
Барсик устроился на коленях, мурлычет. По радио тихо играет что-то из восьмидесятых. "Голубой огонек" она включать не стала — надоело смотреть на чужое веселье.
Тишина. Господи, какая тишина! Никто не кричит, не требует, не командует. Не надо бегать с подносами, мыть-подавать-убирать. Можно просто сидеть. Думать. Или не думать — тоже можно.
В телефоне — сообщения. От коллег с работы, от дальних родственников. Раиса Дмитриевна не пишет — обиделась. И слава богу. Пусть обижается в своей квартире, за своим столом, который ей пришлось накрывать самой.
За пять минут до полуночи пришло фото от Павла. Праздничный стол — не шикарный, но вполне приличный. Оксана и Павел с бокалами. А на заднем плане — Раиса Дмитриевна. Моет посуду.
Подпись: "Мам, ты была права. Все получилось. Раиса Дмитриевна готовила сама. И сейчас моет посуду. Оксана не дает мне помогать — говорит, пусть мама почувствует, каково это. С Новым годом! Мы тебя любим".
Марина рассмеялась. Тихо, чтобы не спугнуть кота. Потом всплакнула — тоже тихо. Слезы были другие — не горькие, как в ту ночь с разбитой тарелкой. Светлые. Как этот снег за окном.
Часы пробили полночь. Она подняла бокал с детским шампанским:
— За меня. За право быть собой. За право уставать. За право говорить "нет". С Новым годом, Марина. Ты молодец. Ты справилась.
Барсик мяукнул, словно соглашаясь. За окном падал снег. А в маленькой даче под Новгородом женщина впервые за много лет встречала праздник так, как хотела она сама. Одна. В тишине. В покое.
И это было счастье.