Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Зал студии был наполнен тем вечерним гулом, который не раздражает, а, напротив, успокаивает, как шум дождя за окном: голоса, приглушенные смехом, скрип паркета, шуршание ткани, и над всем этим — музыка Пьяццоллы, звучавшая так, будто каждый аккорд был вырван из глубин памяти, из тех самых уголков души, где хранятся не радость и не любовь, а боль, пережитая до конца и потому ставшая чистой, как вода после бури.
Я стоял у зеркала, заложив одну руку за спину, с лицом, на котором, как я надеялся, было написано лишь профессиональное внимание, но внутри меня, под маской спокойствия, происходило нечто совсем иное. Из глубин моего естества не учитель наблюдал за учениками, а человек, давно забывший, что может чувствовать, вдруг обнаружил, что сердце его бьется. И бьется оно не в такт музыке, а в такт движениям одной единственной женщины. Марины. Она не осталась у меня в ту ночь, уже под утро попросив вызвать ей такси. Мы оба понимали: наши отношения теперь стали совсем другими, наши тела могли говорить не только в танце, но и слышать одну и ту же музыку в полной тишине.
Сегодня я опоздал на урок, так как нужно было съездить к арендодателю и перезаключить договор насчет помещения для студии. Занятие вела Лена, а я пришел лишь к середине и теперь смотрел, как Марина танцевала с неуклюжим партнером, который, стараясь казаться уверенным, на самом деле лишь беспрестанно наступал ей на ноги и потел. Марина же теперь, спустя два с небольшим месяца, открылась музыке, стала более уверенной в себе, прямо держала спину и так грациозно поднимала подбородок, что я удивлялся, как эта женщина могла никогда не танцевать прежде. Казалось, она чувствовала музыку так, как ее чувствуют лишь прирожденные танцовщицы.
Каждый раз, когда она поворачивалась, ее глаза, голубые с зеленым отливом, искали меня и словно вопрошали: «Так ли я танцую?» Мой восхищенный взгляд отвечал ей без слов.
Сбросив с себя оцепенение, я взял под руку одну из девушек, что сегодня не нашла себе партнера, и повел ее в танце. Я не отдавался движениям на этот раз, но мое тело, привыкшее подчиняться ритму, само двигалось в такт музыке и вело за собой партнершу. Я все время искал глазами взгляд Марины, а она ловила мой.
Я чувствовал, как что-то внутри меня, давно застывшее, как вода под толщей льда, всколыхнулось, окатило волной и расплескалось в душе горячим теплом. Я знал, я понимал, что это не просто симпатия, не просто влечение или страсть, не благодарность за близость, которую она подарила мне… Это было нечто сродни возвращению домой, к самому себе, будто бы я перестал быть тенью самого себя и снова стал человеком, способным на ожидание, на надежду, на трепет, на любовь. Я был уверен, что Марина чувствует одинаково со мною.
И в тот самый миг, когда музыка смолкла, и Елена поблагодарила всех за прекрасный танец и попрощалась с учениками, когда зал оживился голосами, когда пары начали расходиться, смеясь, когда стали снимать обувь, доставать телефоны и обсуждать урок, я увидел ее. Агату.
Она стояла в углу, у двери, в белом платье до колен, плотно обтягивающем ее все еще по девичьи стройную фигуру. На шее — нитка черного жемчуга. Светлые волосы аккуратными волнами ниспадали на спину и были заколоты так, чтобы полностью открыть ее красивое лицо.
Агата смотрела на расходившихся учеников взглядом, полным своего превосходства и брезгливости. Она, видимо, уже давно вошла и несколько последних минут наблюдала за танцующими. Ее глаза словно говорили: «Танго? Как же это вульгарно и пошло». Только для меня пошлость теперь была в другом. В том, что когда-то я возносил на пьедестал и боготворил, в том, что считал венцом искусства, а Агату — воплощением всех моих ожиданий в творчестве.
Я замер лишь на мгновение и услышал рядом голос Марины:
— Спасибо за урок, Николай Олегович. До свидания.
Я повернулся, напустив на лицо совершенно безразличное, но вежливое выражение лица.
— До встречи на следующем уроке, — сухо сказал я.
Я видел, каким выжидательным взглядом смотрела на меня Марина, но не мог ей ответить ни улыбкой, ни пожатием руки, ни намеком в глазах, потому что Агата, все еще стоявшая в дверях, смотрела на нас и могла безошибочно считать, какого рода чувства я испытываю к Марине, если я позволю себе хоть одно лишнее движение. Я не хотел, чтобы бывшая жена марала наше с Мариной чувство своими грязными полуулыбками и грубыми словами.
Видел я и то, как Марине едва удалось сохранить холодную вежливость, как тут же поникли ее плечи и как она, развернувшись, стремительно пошла к выходу.
Агата же, напротив, приблизилась ко мне.
— Коля, — улыбнулась она широкой, неестественно наигранной улыбкой. — Вот, значит, где ты теперь обитаешь.
Она обвела взглядом теперь уже полностью опустевший зал.
— Агата, сколько лет, сколько зим, — безэмоционально произнес я.
— Значит, танго? Ты и танго? Вот уж не подумала бы… — На ее губах заиграла ехидная усмешка. — До меня доходили слухи, что ты и правда пустился во все тяжкие, но танго?
— Не ври, ты уже давно знала, чем я теперь занимаюсь. Спасибо, кстати, — прищурился я. — То интервью, в котором ты меня полоскала, сделало моей студии хорошую рекламу. Народ валом повалил.
— Рада, что ты смотришь передачи с моим участием, — рассмеялась Агата.
Я сжал зубы, пожалев о том, что дал ей понять: я и правда до недавних пор частенько смотрел ее интервью и ток-шоу, в которых она поднаторела.
— Ты изменился, — сказала она отчего-то дрогнувшим голосом. — Совсем не скажешь, что когда-то ты был танцором балета.
— Танго требует больше физических сил и мышечной массы, — парировал я.
— Неужели, — протянула она и вдруг сказала: — Я скучала.
Я коротко рассмеялся.
— Я думала о тебе каждый день.
Я молчал, не произнося ни слова.
— Если бы ты спросил, почему я о тебе думала, — протянула Агата и провела пальчиком по пуговицам на моей рубашке, — я бы ответила, потому что люблю тебя. Я все еще люблю тебя, Николай Гришин, — с нажимом произнесла она.
Я смотрел на нее и вдруг понял: я больше ничего не чувствую. Не было ни боли, ни злобы, ни даже жалости. Нет, кое-что я все-таки чувствовал. Это была свобода. Свобода и желание жить полной жизнью. Не рядом с этой женщиной, а с той, которая ушла, понуро опустив плечи, потому что ждала от меня хотя бы взгляда, хотя бы улыбки, хотя бы слова.
— Ты не любишь никого, кроме себя, Агата, — сухо сказал я, снимая ее руку со своей груди.
— Ты ошибаешься. Я люблю тебя. Всегда любила.
— Что ж, тогда сочувствую.
— Мы могли бы… могли бы снова попробовать. — Она с вызовом посмотрела мне в глаза.
— Нет желания.
— Не ври, что забыл меня.
— Тебя невозможно забыть, Агата, но дело в том, что ты все еще танцуешь для публики, а я научился танцевать для себя.
— Танго — танец для улиц, в нем нет ничего естественного.
— В нем есть жизнь, — возразил я. — А в балете, который ты воплощаешь, лишь ее жалкое подобие. Из него не слепишь ничего настоящего.
Агата сжала губы и нахмурилась. Краска сошла с ее лица, и она тут же стала выглядеть на свои пятьдесят.
— Что, на главные роли теперь даже в сериалы не берут? — понял я. — Костецкий давно сменил прима-балерину, а твой второй муж, Григорян, кажется, снова женился и теперь снимает в главных ролях молодую супругу. Поэтому ты здесь? Думала, может, из старого Гришина можно выжать еще хоть что-то.
— Ты стал жестоким, — сказала она.
— Нет, — ответил я. — Я стал честным.
Она, громко хлопнув дверью, ушла. А мне показалась, что она убежала, как старая кляча, которую побил хозяин.
Пройдя в свой кабинет, я открыл бар и вытащил бутылку вина, которую подарил мне кто-то из учеников. Нашел штопор и дрожащими руками ввинтил его в пробку. Когда она выскочила и на меня дохнула винными парами, я замер. Чего это я? Из-за Агаты? Снова возьмусь за старое? Нет уж.
В голове тут же встал образ Марины. Нет уж! Эта женщина больше не испортит мне жизнь, больше не потопчется грязными ботинками в моей и без того истерзанной душе. Не теперь, когда я наконец-то встретил женщину, которая тихо и незаметно вошла в мое сердце.
Я прошел в туалет и вылил вино в унитаз.
______
Продолжение следует...