Глава 1
Глава 2
Глава 3
То, что начало происходить между мной и Николаем, нельзя было назвать ни влюбленностью, ни страстью. Это было сродни неизбежности прилива, тому, как волны осторожно накатывают на берег, а потом плавно убегают назад, в бездну. Там, где только что был песок и следы на нем, теперь пенилась вода. Когда она отступала, песок все еще был на месте, но его рисунок менялся. Так и наши встречи с Николаем: вроде бы мы просто танцевали вместе, потом расходились каждый по своим делам, затем снова танцевали, но узор жизни постепенно становился другим.
Я стала задерживаться в студии после уроков, и тогда мы танцевали одни, когда вокруг не было никого. Только я. Только он. Только танго.
Николай вел меня, и я чувствовала, как исчезает страх. Казалось, еще вчера я совершенно не умела двигаться, а сегодня уже уверенно подчинялась его движениям, знала, как правильно сделать шаг, как красиво вытянуть ногу, как элегантно держать локоть.
Во время танца мы никогда не разговаривали, но оба чувствовали, как постепенно внутри нас обычный прилив набирает силу и мощь цунами.
Постепенно среды и субботы стали днями, которых я ждала с детским нетерпением: в эти дни я посещала студию. Была бы моя воля, я бы ходила туда ежедневно, но боялась показаться навязчивой. В глазах Николая я видела не просто интерес учителя и партнера — я видела в них вспыхнувший огонь желания. Но стоило закончиться уроку, стоило мне вернуться домой, и меня одолевали сомнения, неуверенность в собственной привлекательности.
Правда, когда спустя месяц после начала занятий, я встретилась с дочерью в кафе, Дина воскликнула:
— Мам, ты вся светишься! Похорошела как!
— Брось, — засмеялась я краснея. — Я все такая же невзрачная домохозяйка, какой была всегда.
— Неправда, — помотала головой дочь. — Во-первых, ты никогда не была невзрачной, хоть и стремилась запаковать себя в футляр дурацкой одежды. А во-вторых, ты изменилась. Слепой и тот бы заметил.
— Спасибо за комплименты, дочь, — улыбнулась я.
Неужели Дина не льстила мне и правда считала, что я изменилась?
— У тебя глаза светятся, мам. А говорят, что развод, когда тебе под пятьдесят, — это трагедия. Он явно пошел тебе на пользу.
— Тут я не могу с тобой не согласиться, — задумчиво протянула я.
— Мам, ты что, влюбилась? — вдруг спросила Дина.
— Нет, — помотала я головой. — Я просто начала учиться аргентинскому танго.
— Ого! — ахнула дочка. — Смотри не увлекись каким-нибудь танцорам. Творческие личности — люди ненадежные, — со знанием дела сказала она.
— Не увлекусь, не бойся, — пробормотала я.
А уже вечером спешила в студия навстречу танго и… Николаю.
***
Однажды после занятия, когда на Москву наконец-то обрушился первый за два месяца ливень, а за окнами уже стояла темная ночь, Николай сказал:
— Обожаю ливень и совершенно не переношу его в одиночестве. Может, составите мне компанию за кофе, Марин? — предложил он.
— С удовольствием, — не раздумывая, согласилась я.
Мы забежали в маленькую кофейню, что располагалась неподалеку от студии. Здесь было по-домашнему уютно. Теплый мягкий свет придавал обстановке интимности и располагал к неспешной беседе.
Я заказала горячий шоколад, и Николай последовал моему примеру. Он смотрел в окно, которое заливал дождь, а я, не таясь, смотрела на него. На его слегка припорошенные сединой виски, на тонкие морщины у глаз, на руки, которые, несмотря на строгость движений, были удивительно нежными.
Когда нам принесли напитки, Николай присыпал свой щепоткой черного перца. Я удивленно вздернула бровь.
— От этого он сделается только горячее, — объяснил Николай. — Хотите попробовать?
Я кивнула, и он проделал то же самое с моей порцией шоколада.
— Это как отношения? — спросила я. — Если слишком сладкие, то со временем приедаются?
— Я из тех мамонтов, что верят: остроту отношениям придают не потрясения извне, а обоюдная страсть внутри, — ответил Николай.
Я прикусила губу, осмысливая его ответ, а он кивнул на мою чашку:
— Пробуйте.
Пригубив напиток, я почувствовала, как горло обжигает одновременно сладостью и остротой.
— Как вам? — поинтересовался Николай.
— Оригинально и необычно, — улыбнулась я. — Почти как танго.
Он рассмеялся, и от его смеха меня обдало жаром.
Мы замолчали, уставившись на дождь.
Потом Николай спросил:
— Вы давно одна?
Я перевела взгляд на него, сначала посмотрев на его красивые пальцы, сжимавшие чашку с шоколадом, потом посмотрела в глаза.
— В разводе я уже восемь месяцев.
— Я не о разводе спрашиваю, Марина. Я спросил, давно ли вы одна?
— Всю жизнь, — помолчав, вздохнула я.
А потом, сделав еще один большой глоток остро-сладкого напитка, заговорила.
Сначала тихо, оговариваясь и спотыкаясь, с оправданиями, с попытками смягчить правду, как будто бы стыдилась ее, как будто бы я была виновата в чем-то. Потом меня прорвало, и я стала говорить о своем браке без прикрас, о том, что было и что я действительно чувствовала. Наверное, впервые я говорила об этом так честно.
О том, как мой бывший муж никогда не говорил: «Ты красива», но говорил: «Ты бы похудела». О том, как он не делал комплиментов, но говорил: «Видимо, купила самое крикливое платье». О том, как сравнивал: «У Валентина жена готовит круче, чем в ресторане». О том, как вместо: «Я тебя люблю», Алексей говорил: «Конечно, и я тебя». О том, что мы никогда не разговаривали по душам. О том, что под конец мы вообще перестали разговаривать. О том, как я стала тенью в собственной жизни, призраком, который готовит ужин, платит за коммунальные услуги, улыбается дочери, а внутри — пустота, как в заброшенном доме, где все окна заколочены, а дверь давно не открывалась.
Когда я закончила, Николай покачал головой и произнес:
— Не знаю, что страшнее: потерять себя внутри любимого человека или потерять любовь.
— Вы потеряли любимую женщину? — с замиранием сердца пробормотала я.
— Когда-то я думал, что потерял и ее, и себя, а теперь думаю, что нашел гораздо больше.
Я молча смотрела на Николая, ожидая объяснений, но он больше ничего не говорил. Тогда я спросила:
— Вы были женаты, и ваша жена от вас ушла?
— Ушел от нее я, а она… — Он усмехнулся: — Она лишь изменила.
Я видела, что он не хотел вдаваться в подробности, а потому не стала задавать вопросов.
В голосе Николая звучала не обида, а усталая грусть, как у человека, который долго держал в руках что-то хрупкое и вдруг почувствовал, как оно рассыпается.
— Я ушел, — сказал он. — Исчез, чтобы не портить ей карьеру.
— Карьеру? — спросила я.
Он кивнул, а потом вкратце, отрывисто, будто не знал, как подобрать правильные слова, изложил историю своего первого брака. Николай не вдавался в подробности, но я все поняла и без них: он пожертвовал своей артистической карьерой и ушел в тень, позволив воссиять на сцене женщине, которая не сумела оценить ни его любви, ни жертвенности.
***
После той нашей встречи прошло несколько недель.
Мы по-прежнему танцевали вместе, а после занятий много говорили. Говорили без слов, в танце, о нас, о том, что чувствовали друг к другу, о том, чего, может быть, боялись.
Затем уставшие шли в парк, где бродили по тропинкам и обсуждали все на свете: погоду, танго, новый блокбастер, классическую литературу, красный цвет, который, как уверял Николай, мне необычайно шел.
Однажды он пригласил меня к себе.
— Просто выпьем чаю, — предложил он. — Послушаем старые пластинки. На них мелодии танго звучат совсем иначе.
— У тебя есть патефон?
— Лучше — настоящий граммофон, доставшийся от прадеда.
— От такого я не могу отказаться, — улыбнулась я.
Мы оба знали, что это не просто приглашение на чай. Знали, что когда вода слишком далеко откатывается от берега, то тогда удержать цунами уже невозможно.
Его квартира была такой, как я и представляла: чистая, современная, но с кучей раритетных вещичек, начиная от граммофона и заканчивая пожелтевшими афишами танцевальных вечеров в Буэнос-Айресе середины прошлого века.
Николай заварил чай в белоснежном грациозном фарфоровом чайнике, поставил на стол шоколадное печенье в вазочке и открыл коробку зефира в шоколаде.
— Значит, без шоколада ты жить не можешь, — поняла я.
— Как и без танго, — рассмеялся он.
Николай неожиданно встал, завел старую, хриплую пластинку, где бандонеон пел, как душа, раненная и не желающая умирать, и сказал:
— Танцуете, сеньорита?
— Си, сеньор, — улыбнулась я.
Я взяла предложенную мне руку и встала. Николай положил ладонь мне на талию, и мы начали двигаться в такт, подчиняясь рвущим душу звукам музыки и страсти, которая, как вспышка, прожгла нас и больше не угасала.
Николай наклонился, и наши губы встретились, нашли друг друга. Потребовали, приказали, заставили забыть обо всем на свете.
Спустя долгое время, лежа на его плече, я сказала:
— Я впервые за годы чувствую себя настоящей женщиной.
Николай нежно погладил меня по голому плечу.
— А я впервые за годы чувствую рядом с собой настоящую жизнь, и теперь она не проходит мимо, а является частью меня.
__________
Продолжение следует