— Товарищ капитан, Лёха того... — Сержант Воронов стоял в дверях медблока и мял в руках кепку.
— Что "того"? — я поднял голову от журнала приёма.
— Помер вроде. Не дышит.
Я вскочил так резко, что опрокинул кружку с остывшим чаем. На часах было 04:47.
— Как помер?! Я час назад к нему заходил!
— Да я за водой пошёл, смотрю — лежит, не шевелится. Подошёл, а он... ну это...
Лёха — рядовой Алексей Стрельцов, 19 лет, осколочное ранение правого бедра, поступил вчера после обстрела. Стабильный был, чёрт возьми, стабильный!
Я схватил фонарик и побежал в палатку, где лежали раненые. Воронов семенил сзади.
— Может, спит просто? — с надеждой спросил он.
— Сейчас проверим.
В палатке было темно, только аварийное освещение тускло подсвечивало проход между койками. Лёха лежал на спине, руки вдоль тела, глаза закрыты. Я наклонился к нему, приложил пальцы к сонной артерии...
— АААА! Чё творите?! — Лёха подскочил на койке, хватая меня за руку.
— Твою ж!.. — я отшатнулся, едва не упав на соседнюю койку.
— Я ему говорю — не дышишь! А он молчит! — оправдывался Воронов.
— Так я наушник воткнул, музыку слушал! Заснул! — Лёха показал беспроводной наушник в правом ухе. — А левым не слышу после контузии же!
С соседней койки раздался хриплый смех:
— Эх, Лёха, долго жить будешь! Раз тебя с покойником спутали!
Это был прапорщик Семёнов, лежал уже вторую неделю с множественными осколочными.
— Да пошли вы все! — буркнул Воронов и вышел из палатки.
Я сел на табуретку между койками. Руки ещё немного дрожали от адреналина.
— Слушай, Лёх, ты это... наушники-то на ночь не втыкай, ладно? А то мало ли что...
— Да я просто заснуть не могу, док. Тишина эта... давит. Дома я всегда под музыку засыпал.
— Дома... — эхом повторил Семёнов. — Скоро все дома будем.
В палатке повисла тишина. Та самая, давящая.
— Док, а правда, что смерть констатировать — это целая процедура? — спросил Лёха.
— Правда. Проверка рефлексов, дыхания, сердцебиения. Время фиксируется, документы заполняются...
— А много вам приходилось... ну это?
Я помолчал. За три месяца здесь — семнадцать раз. Семнадцать констатаций. Семнадцать пацанов, которых не смог вытащить.
— Бывало, — коротко ответил я.
— Док, — подал голос Семёнов. — А тот, рыжий, вчера который...
— Не дотянул до вертушки, — тихо сказал я. — Кровопотеря.
Снова тишина. Где-то вдалеке ухнуло — то ли наши, то ли не наши. Здесь уже не разберёшь.
— Знаете, что самое поганое? — вдруг сказал Семёнов. — Не помереть страшно. Страшно, когда тебя констатируют, а ты ещё тут. Ещё всё слышишь, понимаешь, а сказать не можешь. Вот это страшно.
— Откуда ты знаешь? — спросил Лёха.
— А мне один хирург рассказывал. Был у него случай — парня с клинической смертью вытащили. Так тот говорил, что всё слышал, пока его откачивали. Каждое слово.
Я встал с табуретки.
— Ладно, философы. Давайте спать. Лёха, пульс и давление через два часа проверю. И наушник вытащи.
Вышел из палатки. Воронов курил у входа.
— Извини, капитан. Перестраховался.
— Правильно сделал, что позвал. Лучше перебдеть.
— А я вот думаю... — Воронов затянулся. — Мы тут все как на констатации. Каждый день проверяем — живой или уже нет. И не только физически. Душой-то многие уже...
— Не философствуй, — оборвал я его. — Живые мы. Раз чувствуем, переживаем, злимся — значит, живые.
Вернулся в медблок. Сел за журнал. Написал: "04:52. Ложная тревога. Рядовой Стрельцов А.П. — состояние стабильное".
А потом приписал карандашом на полях: "Живой. Музыку слушает".
Утром пришла смена — майор Петренко, хирург из центрального госпиталя.
— Ну как ночь? — спросила она, переодеваясь.
— Тихо. Одна ложная констатация.
— Это как?
Рассказал про Лёху.
— Повезло пацану, — усмехнулась она. — У меня на гражданке был случай. Привезли бабушку из дома престарелых, не дышит, пульса нет. Начали констатировать, а она глаза открывает и говорит: "Девочка, я ещё не готова". Инсульт у неё был, дыхание редкое стало, пульс нитевидный. Выходили потом.
— И долго она после этого?
— Два года ещё. Говорила, что Бог дал отсрочку, чтобы правнука увидеть.
Мы помолчали. В медицине такое бывает — когда смерть отступает в последний момент. Не чудо, просто... констатация того, что ещё не время.
— Майор, а вы верите, что человек чувствует, когда его час приходит?
Она задумалась, наливая чай из термоса.
— Знаешь, многие перед смертью как будто успокаиваются. Перестают бороться. Не сдаются, нет. Просто... принимают. А другие до последнего цепляются. И иногда выкарабкиваются с того света. Так что да, наверное, чувствуют.
— А как понять, кто зацепится, а кто нет?
— Никак. Это не от нас зависит. Мы просто делаем свою работу. А там... — она махнула рукой куда-то вверх.
Через неделю Лёху эвакуировали в тыл. Перед отъездом зашёл попрощаться.
— Док, спасибо за всё.
— Да не за что. Выздоравливай.
— Я вот думаю... Хорошо, что тогда Воронов меня за мёртвого принял.
— Это почему же?
— Ну, знаете, есть примета — если тебя за покойника приняли, долго жить будешь.
— Приметы — это всё ерунда.
— Может, и ерунда. Но я теперь каждое утро, когда просыпаюсь, констатирую — живой я. Дышу, сердце бьётся, думать могу. И знаете, док, это такое... облегчение, что ли. Что ещё один день дали.
Он ушёл, прихрамывая. А я остался. И подумал — может, в этом и смысл. Каждый день констатировать, что ты жив. Не просто существуешь, а именно живёшь. Чувствуешь, злишься, радуешься, переживаешь.
Вечером сделал обход. Семёнов спал, похрапывая. В соседней палатке новенькие — привезли после обеда. Один совсем пацан, лет восемнадцать от силы. Смотрит на меня испуганно.
— Как тебя зовут?
— Максим.
— Ну, Максим, будешь жить. Осколок неглубоко, завтра почистим, через неделю на ногах.
— Правда?
— Констатирую, — улыбнулся я.
И впервые за долгое время подумал — хорошо, что я здесь. Хорошо, что могу констатировать не только смерть, но и жизнь. Особенно жизнь.
***
Другие статьи из хроники "Дневник военного медика":
«Ампутация»
«Увольнительная»
«Возвращение с СВО»
Журнал Hospital: медики России.
Автор: Аркадий Штык.
__________________________
Поддержите медиков, подпишитесь на нас. Спасибо!