Дарья Десса. Роман-эпопея "Хочу его забыть"
Часть 9. Глава 30
Доктору Глухарёву и медсестре Каюмовой очень повезло: его выписали из военного госпиталя в единственный день, когда из международного аэропорта «Сталинград» осуществляется прямой рейс до Казани. Кроме того, были места в самолёте, только ждать вылета пришлось несколько часов: в рейс лайнеру предстояло отправиться незадолго до полуночи.
Михаил и Полина купили билеты онлайн, и хотя оплачивали каждый сам за себя, места выбрали рядом, потому последующие чуть более полутора часов в небе им предстояло провести рядом. Ну, а прежде они посидели в уютном кафе, расположенном недалеко от набережной Волги, затем прогулялись по ней до музея-панорамы «Сталинградская битва». Внутрь заходить не стали, осматривать снаружи выставку военной техники тоже: оба насмотрелись на нее в прифронтовой зоне, и теперь обоим не хотелось вспоминать ни грохот обстрелов, ни жужжащие атакующих дронов, ни стоны и крики раненых, – всю ту какофонию звуков, которая постоянно звучит там, откуда оба недавно вернулись.
Они просто гуляли по Волгограду до самого вечера, потом еще раз посидели в ресторане, поужинав, немного выпили, – доктор Глухарёв по-прежнему принимал некоторые препараты, но как опытный врач разрешил себе сегодня сделать маленькую поблажку, поскольку после выписки стал сам себе лечащим доктором. К тому же Полина составила приятную компанию, а какой нормальный мужчина откажется немного очаровать свой рассудок крепким напитком в присутствии молодой привлекательной женщины?
Немного охмелев и осмелев, Михаил сказал медсестре:
– У тебя очень красивое и необычное лицо. Не типично русское, а какое-то…
– С примесью восточных кровей, да? – подсказала Полина продолжение мысли.
Глухарёв немного смутился и кивнул.
– Ничего удивительного. У меня мама татарка, а папа – русский. Они познакомились на строительстве КамАЗа, куда приехали по комсомольским путёвкам. Мама после окончания культпросветучилища в Елабуге работала в библиотеке, папа был молодым строителем из Красноярска. Он заочно учился в институте, пришёл однажды за какой-то книжкой, там ее и встретил. Увидел и влюбился. Стал ходить чуть ли не каждый день, потом однажды пришёл на танцы в заводском клубе, и там встретил ее.
– А что было дальше? – с интересом спросил Глухарёв.
– Знаешь, мне мама об этом моменте очень романтично рассказывала. В общем, папа, как активный комсомолец, был дружинником. Охранял общественный порядок. Ну, знаешь, тогда было…
– Я знаю, – мягко улыбнулся Михаил.
– Хорошо. Так вот, мама пришла в клуб с подружкой. Встали у стеночки, стоят, музыку слушают, на танцующих смотрят.
– Как в той песенке: «Пришли девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребят»? – спросил доктор Глухарев.
Полина хихикнула.
– Точно! Короче, пока они стояли, папа заприметил мою маму и отважился к ней подойти. Она в какой-то момент стоит и смотрит: откуда-то с противоположной стороны к ней направляется парень в короткой вельветовой куртке, с красной нарукавной повязкой. Сразу мысль: «Что я такого сделала, чтобы мной дружинник заинтересовался?» Она даже поначалу испугалась немного, но тут произошло кое-что очень символичное.
– Что же? – спросил Михаил, не сводя с Полины очарованного (спасибо коньяку и прочим чувствам, что осознавал внутри себя) взгляда.
– В этот момент так получилось, что на папу упал луч прожектора, – там была такая примитивная светомузыка. И вот она стоит и смотрит, как на нее идёт парень, но не простой, а очень симпатичный, похожий на знаменитого индийского актера Раджа Капура: чёрные волосы волной, аккуратные усики, а главное – пронзительно голубые глаза. Мама очаровалась так, что невольно подумала: «Если он здесь и сейчас, немедленно предложит мне стать его женой, я соглашусь не задумываясь!»
– Ничего себе, – скорее выдохнул, чем произнёс доктор Глухарёв.
Полина улыбнулась и продолжила:
– Но и это еще не всё. В тот момент, пока незнакомый парень шёл, заиграла песня: «Снег кружится». Слышал, наверное, там еще есть слова…
– Такого снегопада, такого снегопада,
Давно не помнят здешние места.
А снег не знал, и падал, а снег не знал, и падал.
Земля была прекрасна, прекрасна, и чиста, – неожиданно для себя напел Михаил, и пока это происходило, медсестра смотрела на него, как на чудо чудное, диво дивное.
– Не думала, что ты… знаешь ее.
– Слышал в детстве много раз, – кивнул собеседник.
– Тот парень подошёл, представился и пригласил маму на медленный танец. Ну, а потом уже… В общем, через год родилась я.
– Это самая интересная и добрая история, которую я когда-либо слышал, – очарованно произнёс доктор Глухарёв.
Полина хмыкнула и махнула рукой:
– Это в тебе алкоголь говорит.
– Нет, правда, – попытался ее убедить собеседник.
– Что ж, спасибо.
Они пробыли в ресторане до девяти часов вечера, а затем на такси поехали в аэропорт. Ровно без десяти минут полночь самолёт поднял их в ночное небо и взял курс на Казань. Михаил всё это время пребывал в полной эйфории. Он даже пытался убедить себя, что причиной тому количество выпитого, – небольшое, но поскольку привычка отсутствовала, мозг окутало тёплой волной, а тело стало легким и гибким. Даже перестала подспудно тревожить мысль о ноге, а боль в культе, что преследовала с момента ранения, притупилась и отошла на второй план.
Но даже не это было главное. Впервые за очень много времени он ощущал себя не инвалидом, которому единственное, что остаётся, – это сожалеть о прошлой жизни, посыпая себе голову пеплом и страдая от осознания своей ущербности. На смену этому неприятному комплексу чувств пришла другая мысль: он, Михаил Сергеевич Глухарёв, по-прежнему дееспособный человек, который умеет не только ходить без поддержки и даже палочки, но и… как мужчина может! Последние ощущения возникли благодаря Полине, и доктор страшно этому смутился: «Как бы не заметила, что у меня очень давно никого не было…»
Но Каюмова смотрела на него совсем иначе. В ее взгляде не было ничего собственнического, она не думала о том, чтобы женить на себе отличного хирурга, привязать к себе жалостью и сделать послушным исполнителем собственной воли. Полина давно уже раскрыла для себя душу Михаила: ранимую, одинокую, напоминающую брошенный в пустом офисе кактус на подоконнике. Он весь оброс сухими иголками, но если снова начать за ним ухаживать, то в какой-то момент обязательно расцветёт. Главное – не сюсюкать и не жалеть, а вести себя, как с равным.
Несколько минут назад стюардесса попросила пассажиров пристегнуть ремни и поднять откидные столики, поскольку самолёт начал снижение. Послышалось щёлканье пряжек, шелест убираемой пластиковой посуды.
– Алёша, что с тобой?! – тишину салона пронзил громкий женский крик. – Господи! Ему плохо! Боже, Алешенька! Помогите!
Две стюардессы, находившиеся в разных концах самолёта, бросились к пассажирке, которая своими истошными криками всех переполошила. Люди начали тревожно перешёптываться, переглядываться, начали отстегиваться и, приподнимаясь в креслах, старались увидеть, что происходит.
– Что там такое? Кому-то нужна помощь? – немного нервно спросила Полина.
Вдруг одна из стюардесс пробежала по салону в сторону кабины пилотов. Пассажиры проводили ее испуганными взглядами. Она пробыла там пару минут, затем выскочила обратно, по громкой связи зазвучал ее голос:
– Уважаемые пассажиры, среди вас есть врач?
Доктор Глухарёв повернулся в сторону иллюминатора, рядом с которым сидел, и уставился на проплывающие облака.
– Пожалуйста, ребёнку нужна срочная помощь! – добавила немного бледная стюардесса.
Полина вопросительно посмотрела на Михаила.
– Ты не хочешь ничего сделать? – спросила его.
– Я больше не доктор, – не оборачиваясь, хмуро произнёс Глухарёв.
Каюмова внезапно протянула к нему ладони, взяла его голову, аккуратно повернула к себе, положила тёплые пальцы на скулы и сказала, глядя прямо в глаза:
– Миша, запомни: ты – доктор, и всегда таким будешь. Это – твоя судьба, твоё призвание, твой дар Божий. Не смей от него отказываться!
– Я инвалид, Поля, неужели…
– Это отговорки! Пойди и спаси ребёнка! – в очах медсестры было столько внутренней воли, столько силы и порыва, что Глухарёв невольно им поддался. Он поднялся, вцепившись за спинку впереди стоящего кресла, и громко произнёс:
– Я врач! Где больной?
– Сюда! – крикнула первая стюардесса, призывно махнув ему рукой. – Сюда, скорее, пожалуйста!
Глухарёв, хромая, но стараясь двигаться как можно быстрее, что ему давалось с большим трудом, пробрался через узкий проход, игнорируя любопытные и встревоженные взгляды пассажиров. В середине салона он увидел женщину, в отчаянии прижимавшую к себе мальчика лет пяти. Его лицо покраснело, глаза слезились, а маленькие ручки судорожно хватались за горло.
– Что случилось? – спокойно спросил Глухарёв, опускаясь на колени перед ребёнком.
– Он... он играл с конструктором и проглотил детальку! – воскликнула женщина, чей голос дрожал от ужаса, а на глазах выступили слёзы. – Пожалуйста, помогите!
– Как вас зовут? И мальчика? – спросил доктор Глухарёв, стараясь говорить размеренно, чтобы не усилить панику.
– Аня… это Толя, – выдавила пассажирка, размазав слёзы по щекам.
– Анна, отпустите мальчика, дайте мне место, – сказал Глухарёв твёрдо, но мягко. – Толя, держись, сейчас всё исправим.
Ребёнок смотрел на него широко раскрытыми от ужаса глазами. Он изо всех сил старался втянуть в себя хотя бы капельку воздуха, но ничего не получалось. Ребёнок вцепился в подлокотники, и Михаил заметил под его креслом рассыпавшиеся детали конструктора Лего.
– Толя, иди ко мне, – врач протянул руки и, не дожидаясь, пока мальчик сообразит, –состояние из-за стремительно снижающейся оксигенации становилось всё хуже, – взял его под мышки, вытащил из кресла. Поднялся на ноги, держа Толю, развернул его спиной к себе и сосредоточился. Приём Геймлиха – движения, отточенные годами, всплыли в памяти, несмотря на его сомнения в себе.
Михаил сложил ладони в кулак, расположив их чуть выше пупка Толи, и сделал резкий рывок вверх и внутрь. Ничего. Мальчик всё ещё хрипел, его дыхание становилось всё слабее. Глухарёв повторил, сильнее, но с точностью, чтобы не навредить хрупкому телу. На третьем движении изо рта мальчика вылетела маленькая красная деталька, звякнув о подлокотник кресла. Толя судорожно вдохнул и тут же разрыдался. Его громкий, надрывный плач заполнил салон.
Анна, всхлипывая, схватила сына в объятия, покрывая мокрое от слёз лицо поцелуями, прижимая его к себе так крепко, словно боялась, что он исчезнет.
– Толенька, мой хороший, солнышко, сыночек, всё хорошо, теперь всё хорошо, – приговаривала она, гладя его по растрёпанным волосам. Её руки дрожали, но она повернулась к Глухарёву и сказала:
– Доктор, спасибо вам... вы спасли моего мальчика!
Михаил, тяжело дыша от напряжения, опустился на ближайшее кресло. Его сердце колотилось, но где-то внутри разливалось тепло – чувство, которое давно не испытывал. Он посмотрел на Толю, который, всё ещё всхлипывая, цеплялся за мать, и, подмигнув мальчику, тихо сказал:
– Всё позади, пацан. Ты молодец, справился.
Пассажиры вокруг начали аплодировать, кто-то вытирал слёзы, а стюардесса, подойдя к Глухарёву, прошептала:
– Вы герой, доктор. Спасибо.
– Ну какой я герой, – поскромничал врач. – Так… обычный инвалид.
Анна, продолжая гладить Толю, посмотрела на Михаила с такой благодарностью, что слова были не нужны. Самолёт продолжал снижение, а в салоне воцарилась тёплая, почти осязаемая атмосфера облегчения. И когда доктор шёл обратно по салону, его провожали аплодисментами и улыбками. Смущённый, Михаил сел на своё место. Полина положила свою ладонь на его руку и произнесла очень откровенно и искренне:
– Вот видишь, Мишенька. Ты – врач от Бога, как я и говорила.
Глухарев на это ничего не ответил. Он тяжело дышал, пытаясь успокоиться. То, что происходило с ним теперь, называлось коротким и не книжным словом «отходняк». Михаил давно, со студенческих времен ничего подобного не испытывал. Впервые же такое с ним случилось, когда вместе с группой их, студентов-первокурсников медицинского университета, отправили в морг городской больницы, организовав ознакомительную экскурсию. Не просто так, а чтобы отсеять тех, кто психологически не выдержит вида мёртвых человеческих тел. Такие люди признавались профнепригодными, им настоятельно рекомендовалось не продолжать обучение: если ты не можешь спокойно относиться к покойнику, то что станет с тобой, когда на столе окажется кричащий, дёргающийся от боли человек? Испугаешься, психанёшь, и это может стать для него причиной летального исхода.
Пока самолёт продолжал снижение, доктор Глухарёв закрыл глаза и погрузился в воспоминания. В промозглый октябрьский вечер трое новоиспечённых студентов – Миша, Лена и Славик – получили от профессора анатомии, грозного Бориса Ивановича, задание: провести пару часов в морге, чтобы «познакомиться» с анатомическим материалом и подготовить эскизы для следующего занятия. «Морг – это ваш первый экзамен на смелость, – сказал он, хитро прищурившись. – Не у всех желудок выдерживает». Студенты нервно хихикнули, но отступать было некуда: зачёт манил, как мираж.
Морг встретил их гробовой тишиной и резким запахом формалина, от которого у Миши тут же заслезились глаза. Он, пытаясь казаться крутым, заявил:
– Да ладно, это просто большой холодильник с… э-э… экспонатами, – при этом его юношеский голос слегка дрогнул.
Лена, которая уже мысленно зубрила названия костей, раскладывала тетрадь и карандаши с видом, будто готовилась к ЕГЭ, а не к рисованию черепа. Славик, бледный, как простыня на столе, сжимал телефон, включив фонарик.
– А вдруг тут... ну... призраки? – пробормотал он, испуганно озираясь.
– Славик, ты что, в детский сад вернулся? – фыркнула Лена. – Призраков нет. Только анатомия.
Миша Глухарёв, решив поднять всем настроение, достал из рюкзака бутерброд с колбасой, купленный в столовой.
– Ну, раз мы тут надолго, давайте устроим пикник! – смело заявил он и, не обращая внимания на Ленино «Ты серьёзно?!», плюхнулся на стул рядом с одним из столов из нержавеющей стали, на которых священнодействовали патологоанатомы, пытаясь установить истинную причину смерти пациента.
– Мишка, это морг, а не кафешка! – прошипела Лена, но Глухарёв, широко раскрыв рот, уже откусил кусок бутерброда и, жуя хлеб с докторской колбасой, начал размахивать руками:
– Да ладно, Ленок! Чего ты, в самом деле? Покойникам всё равно, а нам надо силы беречь!
В этот момент свет в морге мигнул – обычное дело для старого здания, но Славик взвизгнул так, что эхо разнеслось по помещению. Он вскочил, уронив телефон, который, конечно же, закатился под один из столов.
– Мой смартфон! – завопил студент, чуть не плача. – Я отсюда без него не уйду!
– Ну, раз уронил, то сам и полезай за ним, герой, – подколол Миша, но сам побледнел, заметив, что простыня на столе, под который укатился телефон, подозрительно шевельнулась.
Лена, закатив глаза, решила взять дело в свои руки.
– Вы оба, мальчики, – позор российской медицины, – ядовито буркнула она и, вооружившись шваброй, найденной в углу, полезла доставать телефон. Но стоило ей ткнуть под стол, как оттуда раздался странный звук: что-то среднее между скрипом и вздохом. Студентка испуганно замерла, Миша подавился бутербродом, а Славик, схватившись за сердце, прошептал:
– Я же говорил... там призраки... – и принялся креститься и приговаривать: – Господи, спаси и сохрани мя, грешнаго!
В панике Миша Глухарёв решил, что лучший способ справиться со страхом – это пошутить. Он подскочил к столу, сдернул простыню и заорал:
– Эй, просыпайся, клиент, у нас тут вечеринка! – но под простынёй оказался не покойник, а… старый манекен для практики, который старшекурсники заботливо укрыли, чтобы подшутить над новичками.
Троица поначалу в ужасе застыла, пытаясь сдержать внезапные позывы мочевых пузырей, а потом разразилась хохотом, да таким громким, что дежурный санитар, мирно дремавший в соседней комнате, ворвался в морг с криком:
– Вы что, решили всех мертвецов разбудить?! – увидев перепуганных, но ржущих студентов, махнул рукой и пробормотал:
— Перваки… Каждый год одно и то же!
К утру эскизы были нарисованы (хоть и криво), телефон Славика спасён, а Миша поклялся больше не есть бутерброды в морге. Лена, как всегда, получила пятёрку, но до конца курса не могла смотреть на манекены без нервного смешка. История же про «призрака» и бутерброд быстро облетела весь поток, став легендой первого курса.
***
– Миша… Мишенька, проснись, – ласково прозвучал рядом с Глухарёвым голос Полины. – Мы прилетели, пора собираться.
– Да? Замечательно, – улыбнулся врач, глядя с близкого… даже недопустимо близкого расстояния в глаза медсестры, а спустя мгновение, сам от себя такого не ожидав, потянулся и поцеловал ее в губы. Это длилось всего секунду, после чего Михаил, отстранившись, пробормотал:
– Прости, я не знаю, как это получилось… больше такого не повторится.
Каюмова ничего не ответила. Коротко улыбнувшись, вытянулась и достала из багажной полки свой рюкзак. Доктор Глухарёв, выбравшись в проход, сделал то же самое, а потом они двинулись к выходу из самолёта. Когда Полина сделала шаг на трап, она замерла на пару мгновений, глубоко вдохнула прохладный ночной воздух и сказала:
– Ну, здравствуй, Родина!