Дарья Десса. Роман-эпопея "Хочу его забыть"
Часть 9. Глава 31
– Ну что, Захар, – голос доктора Жигунова был полон оптимизма. – Мы тебя выписываем. Молодец, справился! Когда поступил, многие тут думали, что всё, скоро парень станет двухсотым, а ты взял, да и выкарабкался. Знаешь, на материалах о твоём лечении можно было бы кандидатскую диссертацию написать. Жаль, времени не хватает, а то я мог бы попробовать.
Пока доктор Жигунов радостно рассуждал о своих возможных научных перспективах, пленный боец смотрел на него, как человек, которого услышанное совершенно сбило с толку. Информация никак не хотела укладываться в голове. Да, выздоровел, и это прекрасно. Но дальше-то что? Годы плена? Тяжёлая, до изнеможения работа на бывшего противника, как это происходило с немцами, оказавшимися в советском плену?
– Что со мной дальше будет? – тревожно спросил Захар.
– Это не ко мне вопрос, – ответил Гардемарин.
– А к кому?
– К особистам, естественно, – сказал Денис. – Такими вопросами они у нас занимаются.
Мищук помрачнел настолько, что доктор глянул на него тревожно: уж не стало ли пациенту плохо с сердцем? Даже спросил:
– Захар, у тебя всё нормально? Как себя чувствуешь?
– Не очень, – тяжело вздохнул солдат. – Мне же теперь в лагерь для военнопленных?
– Опять не меня нужно об этом спрашивать, – сказал Жигунов. – Да ты чего смурной такой? Радоваться надо: живой! Почти здоровый! Ты знаешь, сколько мы из тебя пуль достали? Почти треть магазина! Одной бы хватило, чтобы превратить тебя в двухсотого, а посмотри: дышишь сам, ходишь сам, красавчик! Уникум!
Захар напряжно растянул рот в улыбке. Заметив это, Гардемарин посчитал, что его задача выполнена, и ушёл. Пленный остался один. Подумал, что всё выглядит очень странно: лежит в палате вражеского прифронтового госпиталя, а даже не пристегнут к койке наручниками. «Спровоцировать на побег хотят, чтобы пристрелить?» – подумал Мищук и тут же мотнул головой: «Ерунда! Тогда бы спасать не стали. Но почему не приковали тогда?!»
Он приподнялся на койке. Потом сел, затем встал на ноги и прошёлся по палате, в которой после отъезда доктора Глухарёва лежал совершенно один. Подошёл к окну, посмотрел через пыльное стекло. Снаружи – территория госпиталя, ничего примечательного. Кто-то пройдёт, один или двое, вдалеке проедет санитарная «таблетка», и всё. Тишина такая, что звенит в ушах.
«Надо валить отсюда, – обречённо подумал Захар. – Упекут в лагерь, сначала заставят пахать, как раба на галерах, а потом вернут обратно в Незалежную. Не хочу!» Сразу за этим пришла другая мысль: «А как же Ксюша?!» Только это и останавливало от опасного поступка. Нет ничего проще выскочить из палаты, промчаться по коридорам хирургического госпиталя, а если сделать это ночью, то вообще не так уж и страшно, если на глаза охране не попадаться. Но дальше-то что?!
Захар глубоко задумался, стоя у окна. В его случае жизнь предлагала не так уж много вариантов, не считая того, что предусматривал пребывание в лагере для военнопленных. Можно было попробовать захватить оружие и транспорт, а после рвануть куда-нибудь вглубь России. Там постараться затеряться, купить новые документы (ага, было бы на что) и зажить спокойно. Но что это будет за жизнь такая: вдали от любимой женщины и собственного ребёнка, да еще с горьким осознанием, что никогда больше их не увидишь? Такой исход Захара совсем не устраивал.
Он снова лёг на койку, сцепил пальцы в замок на груди и продолжил рассуждать. Можно было бы еще просто убежать, без насилия и воровства. Добраться до какого-нибудь населённого пункта, представиться беженцем. Мол, дом сгорел вместе с документами, все близкие погибли под обстрелом, один я остался: помогите, люди добрые, чем Бог послал. Захар поморщился. Никогда попрошайкой не был и становиться не собирался. К тому же снова пресловутый вопрос: что делать дальше? Легализоваться в России, завести новую семью?
Мищук этого не хотел. Чувство к Ксюше было очень сильным, проходить или истончаться оно не собиралось, потому бывший боец вражеской бригады твёрдо решил: жену и ребёнка не бросит ни за что и никогда. «Господи, подскажи, как же мне с ними снова увидеться?!» – взмолился Захар. Он смотрел в белый потолок палаты, но там, конечно же, ответа не увидел.
– У тебя всё нормально? – послышался вдруг голос старшей медсестры Петраковой.
Мищук дёрнулся.
– Что? – спросил растерянно.
– Выглядишь неважно, – сказала Галина Николаевна. – Снова боли вернулись?
– Нет-нет, – поспешил ее успокоить пациент. – Всё в порядке, просто… о своих задумался. Скучаю очень по жене и малышу. Он уже родился, наверное…
Галина Николаевна подошла к койке Захара и сказала с материнским теплом в голосе:
– Если любишь их так, как говоришь, то вы обязательно увидитесь.
– Понятия не имею, как мне всё это сделать, – произнёс Мищук.
На это старшей медсестре ответить было нечего. Она ласково потрепала молодого мужчину по плечу и отправилась по своим делам. В голове же Захара стал постепенно рождаться довольно рискованный и опасный план. В какой-то момент он понял, что без помощи кого-то из старших офицеров госпиталя справиться не сможет. Потому решил довериться доктору, которого уважал больше остальных – хирургу Соболеву.
Вечером, дождавшись, когда Дмитрий пойдёт по коридору из операционной, Захар подошёл к нему, сильно прихрамывая, – страшные раны, полученные им при попытке добраться до госпиталя, заживали очень хорошо, но болевой синдром неожиданно возникал то в одном месте, то в другом. Да и душа была не на месте после пережитого: довольно часто раненый просыпался в холодном поту: ему снилось, что он снова оказался на ведущей в это учреждение дороге, идёт навстречу КПП с поднятыми руками и видит, как пулеметчик начинает наводить на него оружие. Кричит, что хочет сдаться, что ничего плохого не задумал, но слова будто застревают внутри, и нет такой силы, чтобы заставить их громко прозвучать на всю округу. Захар с ужасом смотрит на воронёный ствол пулемёта, а затем тот резко начинает дрожать, отправляя в сторону парня длинную струю смертельного металла.
После этого Мищук просыпался и долго не мог прийти в себя, пытаясь заставить разум поверить, что всё хорошо, он в палате и в полной безопасности, ничего плохого с ним больше не случится… Это давалось с трудом. Ну, а боль… К ней привыкнуть было невозможно. Нет, самая сильная прошла, молодой сильный организм старательно пытался восстановиться. Но порой она возвращалась, притом совершенно неожиданно, заставляя то согнуться пополам, то задержать дыхание и замереть в ожидании, пока пройдёт, вцепившись при этом во что-нибудь твёрдое.
Сегодня пока такого не случалось, просто где-то ныло в районе живота, но Захар, превозмогая неприятные ощущения, поспешил навстречу доктору Соболеву и попросил о разговоре. Дмитрий, решив, что речь пойдёт о лечении пациента, согласился. Они условились увидеться через полчаса на скамейке около хирургического отделения. Захару туда идти было всего ничего, врачу дольше от жилого модуля, но он сделал пациенту поблажку, – раненый всё-таки.
Когда Дмитрий услышал, что задумал Мищук, сразу отрицательно покачал головой.
– У тебя ничего не получится, – сказал категорично. – Пойми: невозможно просто так перейти линию фронта там, где тебе вздумается, а потом так же легко вернуться обратно, да еще притащить с собой жену с новорожденным ребёнком. Ты вообще представляешь себе уровень опасности, которой их подвергнешь? Готов будешь себя простить, если с ними что-то страшное случится? Это же не по парку прогулка будет. Да что я тебе говорю! – Дмитрий раздосадовано махнул рукой, но когда всмотрелся в лицо собеседника, понял: слова его прозвучали, как об стенку горох: Захар выглядел по-прежнему как человек, уже принявший очень тяжелое решение, отказываться от которого не намерен.
– Что, не убедил я тебя? – спросил врач.
Пленный отрицательно помотал головой.
– Вот же осел ты упрямый, – беззлобно сказал доктор Соболев. – Ну, хорошо. Тогда хотя бы просто поделись соображениями, как выполнить тобой задуманное. Если они у тебя есть, конечно.
Мищук печально посмотрел на медика и сказал:
– Я надеялся, что вы мне подскажете…
Соболев изумлённо хлопнул себя ладонями по коленям:
– Захар, а ты, оказывается, тот еще фрукт! Хочешь меня под монастырь подвести? Чтобы я тебе разработал некую спасательную операцию, а если она провалится, то всех собак на меня повесят, верно? Ты же в сторонке останешься, просто отправят в какой-нибудь лагерь для военнопленных, ожидать обмена или окончания боевых действий. Так?
– Нет, Дмитрий Михайлович, у меня даже в мыслях такого не было, – отрицательно помотал головой Захар. – Просто я слышал, как про вас говорили: сами однажды оказались за ленточкой, сумели вернуться живым и невредимым.
– Мне просто повезло, Захар, понимаешь? Никакой моей заслуги в этом нет. Чистое везение, и ничего больше. К тому же ты сравниваешь такое, что нельзя сравнивать: одно дело загреметь на нейтральную территорию и выбраться, и совсем другое – перейти линию боевого соприкосновения… дальше я тебе уже говорил.
– Помогите, док, пожалуйста, – Мищук поднял на Соболева полные надежды глаза. – Не смогу я без своей Ксюши и ребёнка. Да что я! – он махнул рукой. – Им же там очень плохо живётся. Зарплаты не платят, народ выживает, как в девяностые. Помните, как трудно жилось всей России, когда у нее были те события на Северном Кавказе? А теперь в моей стране то же самое. Только ваши власти с тех пор другими стали, народ поддерживают, у нас же, – он сжал губы, чтобы не произнести несколько крепких выражений.
Доктор Соболев молча всё это слушал. Потом поднялся с лавочки и сказал:
– Захар, я тебе обещать ничего не стану, не в моём это характере. Скажу лишь, что мне надо подумать, посоветоваться кое с кем. Об одном прошу: сам ничего не предпринимай. Только дров наломаешь.
– Вы меня сейчас отговариваете, потому что я с той стороны? – спросил Захар с некоторым вызовом.
– Нет, даже если бы ты был нашим, русским солдатом, сказал бы тебе то же самое, – категорично ответил доктор. – Дождись моего ответа, может, что-то удастся придумать.
– Хорошо, я подожду, спасибо вам, док.
– Пока не за что.
Поздно вечером, ложась спать, доктор Соболев поделился содержанием недавнего разговора с Катериной.
– Дима, ты с ума сошёл?! – спросила она, уставившись на него глазами, в которых зрачки из-за темноты стали огромными (одна из черт, которые Соболеву особенно нравились в его любимой женщине – когда так смотрела, то становилась похожа на очаровательную кошку). – Собираешься помогать военнопленному, о котором ничего толком не знаешь кроме того, что он сам рассказал?! Да если узнают особисты, ты… Вот как маленький, честное слово! Разве можно так рисковать!
– Катя, он очень любит свою жену и ребёнка. Представь себя на ее месте: ты носишь под сердцем малыша, может уже родила, и ничего не знаешь о муже, который без вести пропал. Как быть, что делать? Ждать и надеяться или свечки ставить за упокой души?
– Я не хочу представлять себя на ее месте, – сказала доктор Прошина. – У каждого оно своё. Но мне кажется, ты с этим Мищуком можешь вляпаться в очень нехорошую историю.
– Ты еще скажи, что он вражеский лазутчик.
– Ничего говорить не буду, – надула губы Катерина. – Сам подумай.
– Его особисты наши проверяли по своим каналам. Если бы что-то на него имелось, разве позволили бы тут остаться? Забрали бы с собой, когда состояние нормализовалось, и всё.
Катерина снова недовольно покачала головой.
– Думай сам, моё мнение ты теперь знаешь.
На следующий день Дмитрий с тем же вопросом, – как помочь Захару, – отправился к Гардемарину. Но тот ответил лишь огорчённо: «Слушай, да ну его к чёрту. Не до него теперь. Мне бы Оле помочь, она сам знаешь в какой ситуации оказалась». «Да, знаю, прости», – ответил Соболев и, оставив друга в раздумьях, пошёл дальше голову ломать. Во время этого процесса пришла идея снова обратиться к доктору Печерской. Она же помогла с перевозом семьи Кати из Киева в Россию. «Да, но тогда речь шла о близких Гардемарина, – рассудил врач. – Теперь что ей скажу? У нас есть пленный, который дезертировал из своей армии, а теперь хочет семью оттуда забрать?»
Соболев глубоко вздохнул. Ни одной идеи, как помочь Захару, у него больше не было. Разве только… организовать обмен его жены и ребёнка на какого-нибудь высокопоставленного плененного нашими вояку, но где такого взять? Доктор дошёл до хирургического корпуса, но не успел зайти внутрь, как на территорию госпиталя примчалась покрытая грязью по самую крышу «таблетка», у которой было лобовое стекло было покрыто паутиной трещин, бок имел несколько пулевых отверстий под самой крышей, да вся машина выглядела так, словно только что по ней отчаянно стреляли из всего, что имелось под рукой. Водитель почти вывалился со своего места, опёрся спиной на корпус и стал прикуривать: Дмитрий видел, как от сильного волнения мелко трясутся его руки.
В этот момент задние двери «таблетки» распахнулись, и двое перепачканных бойцов начали вытаскивать носилки. Из корпуса к ним на помощь побежали санитары. Доктор Соболев быстро подошёл и посмотрел на «трёхсотого», а заметив на нём натовскую военную форму, сильно удивился:
– Это еще кто?
– Майор Джеффри Хилл, британский военный советник, – ответил один из приехавших с ним бойцов. – Его наша разведка цапнула за ленточкой и сюда перетащила. Пока везли, попали под обстрел – боевики отбить пытались. Кое-как удалось прорваться, а потом по нам ударный БПЛА жахнул, чуть всех не угробил в «таблетке».
– Срочно несите его в операционную, дело плохо, – бегло осмотрев иностранца, приказал доктор Соболев.