Часть 9. Глава 29
Услышав хлопок, анестезиолог Романенко едва сдержался, чтобы не дёрнуться. Он в это время шёл по коридору хирургического отделения, наконец-то освободившись после очередной операции, и случившееся застало его врасплох. Мгновенно после этого пришло понимание, что за звук был, он немало их наслушался во время армейской службы – сработало взрывное устройство. Да не какое-нибудь, а им же установленное под столом в кабинете начфина Кнурова.
Пал Палычу стоило огромных усилий не броситься вслед за остальными медработниками, побежавшими посмотреть, что случилось. Вместо этого, стараясь не выдать страшное волнение, анестезиолог прошёл в раздевалку, снял пропотевшую одежду, – предыдущая операция продлилась четыре часа и выдалась очень напряжённой, – и забрался в душ. Стоя под тёплыми струями воды, смывая с себя пот и усталость, он старался привести нервы в порядок.
Но богатое воображение фотографа-любителя, подкрепленное опытом работающего в прифронтовом госпитале анестезиолога рисовало картины одну ужаснее другой. Вот уборщица входит в кабинет Кнурова, начинает мыть там полы, раздаётся взрыв, и несчастную женщину убивает обломками стола. Вот сам начфин, уронив ручку, наклоняется, чтобы ее поднять, и в это время ему сносит голову. Или Прохор Петрович разговаривает с посетителем, в этот момент под столом…
– Пал Палыч, вы здесь? – внезапный голос доктора Соболева заставил анестезиолога вздрогнуть.
– Да, моюсь.
– Ускорьтесь. У нас тяжёлый трёхсотый.
– Кто? – ощущая, как сердце заходит на крутой вираж, спросил Романенко.
– Начфин Кнуров.
– Что с ним?
– У вас три минуты! Вторая операционная!
Анестезиолог, озадаченный ответом коллеги, поспешно выключил воду и стал вытираться, порадовавшись, что не успел намылиться, иначе пришлось бы провозиться дольше. Он толком не успел обсушить волосы и тело, сразу натянул чистую одежду и поспешил к хирургической бригаде. Когда вошёл в помещение, на пару секунд даже замер, ужаснувшись увиденному: на столе, белый под ярким светом ламп, лежал Прохор Петрович Кнуров. Его состояние не внушало никаких надежд: глубокие раны по всему телу, от шеи до колен. Хирурги уже вовсю пытались его спасти, Пал Палыч спешно начал подключать своё оборудование, вводить анестезию и прочее.
Делая это всё, Романенко прислушивался к фразам, которыми коротко обменивались хирурги Жигунов и Соболев. Доктор Прошина им ассистировала какое-то время, потом ее сменила Комарова. Все работали сосредоточенно, чётко, и лишь однажды за всё время, когда Ольга Николаевна поинтересовалась, что произошло, Денис ответил:
– В кабинете начфина сработало взрывное устройство. Он был в это время один. Направленный взрыв. Устанавливал, судя по всему, специалист: ударная волна пошла в сторону Кнурова, а потом вынесла оконную раму за его спиной.
– Еще кто-нибудь пострадал?
– Нет, только он один…
– Фибрилляция! – произнес Пал Палыч, и доктор Соболев принялся восстанавливать сердечную деятельность начфина. Быстро подключил дефибриллятор, пока Комарова подготавливала электроды.
Романенко, замерев у монитора, следил за скачущей и стремящейся к прямой линией сердечного ритма. Его пальцы, сжимавшие шприц с адреналином, слегка дрожали. Он пытался сосредоточиться на работе, но мысли путались. «Я всего лишь хотел его только напугать, – повторял он про себя, – не убить, а только…» Взрывное устройство, которое в спешке соорудил, должно было лишь оглушить Кнурова, заставить признать серьёзность намерений Пал Палыча, принудить прекратить шантажировать теми несчастными фотографиями переодевающихся женщин. Но теперь начфин лежал перед ним, истекая кровью, и каждый писк монитора молотком бил по нервам Романенко.
– Заряд двести, – скомандовал хирург Соболев. Его голос был резким, в нём сквозила усталость. Сегодня и без того выдался напряжённый день, а теперь еще и это… Жигунов в это время пытался зашить повреждённую артерию, но кровь продолжала сочиться, несмотря на все усилия.
Тело Кнурова дёрнулось под разрядом дефибриллятора. Все замерли, глядя на монитор. Линия дрогнула, но тут же выровнялась в пугающую прямую. Пал Палыч почувствовал, как его сердце сжалось. Он знал, что это значит, но отказывался верить. Его план, казавшийся простым и надёжным, обернулся катастрофой. Вспомнилось, как Кнуров разговаривал с ним в тот раз, когда поймал «на месте преступления», а потом заставил скачать на флэшку и принести весь фотоархив. Как его властный голос разносился по кабинету, унижая и пугая.
«Но я же сделал всё на минимальном уровне! – думал анестезиолог, следя за показателями. – Почему так получилось? В чём я ошибся?!» Но рассуждать было некогда: Кнуров умирал.
– Ещё раз, триста! – крикнул Соболев дрожащим от напряжения голосом.
Екатерина Владимировна снова подала электроды, её лицо за маской было непроницаемым, но частое дыхание выдавало волнение. Второй разряд. Тело начфина снова изогнулось над столом, но кардиомонитор продолжил монотонно пищать. Тишина в операционной стала почти осязаемой, лишь аппарат ИВЛ продолжал своё механическое шипение.
Пал Палыч с надеждой смотрел на экран, чувствуя, как его собственное дыхание становится тяжёлым. Потом перевёл взгляд на Кнурова и долго не мог отвести глаза от его бледного, неподвижного, лишённого той властной энергии лица, которая гнула волю анестезиолога.
– Ещё раз, – тихо сказал Соболев, но в его голосе не было надежды.
Третий разряд. Ничего. Линия на мониторе осталась плоской. Жигунов медленно опустил руки, его плечи поникли. Доктор Комарова как-то резко отвернулась, словно она пыталась скрыть бушующие внутри эмоции. Пал Палыч в нарушение инструкции снял маску, чувствуя, как воздух в операционной стал удушающим. Его руки дрожали, когда он отходил от стола. Он не мог смотреть на Кнурова, не мог вынести мысли, что это его вина.
– Время смерти… шестнадцать сорок две, – глухим голосом констатировал неизбежное доктор Соболев, взглянув на цифровые часы на стене. Жигунов молча снял перчатки, бросив их в контейнер. Его лицо было каменным, но глаза выдавали растерянность: пусть начфин для многих и был костью в горле, но всё-таки служили вместе, а значит, как ни крути, несколько минут назад они потеряли сослуживца из числа своих.
Медсестра начала убирать инструменты, её движения были механическими, почти автоматическими. Анестезиолог стоял, словно парализованный, глядя на накрытое простынёй тело Кнурова, и вдруг почувствовал, как привычный мир вокруг рушится. С трудом перебирая ногами, вышел в коридор, и все звуки вокруг, – голоса медсестёр, шаги санитаров, стоны раненых – стали казаться далекими, нереальными.
Современные коридоры сияли чистотой, белые стены и пластиковые двери создавали иллюзию порядка, но для Романенко это место теперь воспринималось ловушкой собственных ошибок. Он прислонился к стене, закрыв глаза, пытаясь унять дрожь. «Он мёртв из-за меня», – думал, не зная, что делать дальше. Спустя несколько минут к нему подошла доктор Прошина. Сначала хотела было пройти мимо, но задержалась рядом, почувствовав состояние анестезиолога. Его бледное лицо и пустой взгляд заставили её нахмуриться.
– Пал Палыч, вы в порядке? – тихо спросила она, подходя ближе.
Врач посмотрел на нее, но слова застряли в горле. Захотел рассказать правду, выложить всё: как организовал взрыв, как не хотел убивать. Но вместо этого лишь покачал головой, чувствуя, как тяжесть вины придавливает к полу.
– Д-да, Екатерина Владимировна, я просто…
Она положила руку ему на плечо и посмотрела полным сочувствия взглядом:
– Не расстраивайтесь вы так. Мы сделали всё возможное, – сказала мягко. – Иногда мы бессильны, вы же это понимаете. Хотя, конечно, очень жаль Прохора Петровича.
Романенко механически кивнул, соглашаясь. Слова Прошиной не принесли утешения. Она решила, что ему жаль погибшего коллегу, но ведь на самом деле Пал Палыч страдал совсем по другой причине. Когда доктор ушла, он отвернулся, глядя в окно, где серое темнеющее небо озарялось далёкими вспышками. Битва за правду продолжалась, унося жизни, но для него она теперь была внутри. Анестезиолог страшно страдал из-за того, что стал причиной смерти человека, пусть даже и того, кто грозился разрушить его собственную жизнь.
Из операционной вышел доктор Соболев, его шаги эхом отдались в коридоре. Он выглядел измотанным, но сохранял профессиональную выдержку.
– Пал Палыч, надо оформить документы, – сказал, остановившись рядом.
Романенко кивнул, но пошёл не сразу, а лишь когда ноги снова стали слушаться. Он заставил себя вернуться в операционную, где осталось тело начина Кнурова. Медсестры заканчивали наводить порядок, вскоре должны были прийти санитары и унести начфина в морг. Никто не говорил – слова казались лишними. Анестезиолог еще раз тяжело вздохнул и пошёл в ординаторскую. Сел за стол, взял бланк и ручку… она выпала из дрожащих пальцев. Он понял, что не может писать. Перед глазами стояло лицо Прохора Петрович, когда виделись последний раз: глаза устремлены в монитор, в них горят алчность и жажда новизны.
В госпитале жизнь продолжалась. Медсёстры спешили с капельницами, врачи готовились к новым операциям, а где-то вдалеке гремели взрывы. Но для Пал Палыча время остановилось. Он сидел, опустив голову, и пытался понять, как жить дальше. Рассказать правду? Но кто поверит, что не хотел убивать? И даже если поверят, это не вернёт Кнурова. Его карьера и жизнь – всё теперь висело на волоске и было готово рухнуть с высокой скалы в пропасть, но хуже всего была внутренняя пустота.
– Пал Палыч, – голос доктора Прошиной вернул его к реальности. Она снова стояла рядом и смотрела на коллегу с беспокойством. – Идём, выпейте воды. Вам нужно прийти в себя.
Анестезиолог покачал головой, не в силах говорить. Тогда Екатерина Владимировна мягко взяла его за локоть и повела к комнате отдыха. Там, среди белых стен и металлических шкафов, он опустился на стул, чувствуя, что сегодня его биография стала серым пеплом.