Столовая гудела, как гигантский улей. Воздух был густым и сладким от запаха компота и тушеной капусты. Вера, тяжело опираясь на швабру, наблюдала за этим пиром. Её движения были отточены годами: быстрый взгляд, смахнуть крошки в одно ведро, а огрызки котлет — в особый, трёхлитровый эмалированный бидончик. Вечером из этого «улова» получится каша-малаша, которую её домочадцы назовут макаронами по-флотски.
Понедельник был её любимым днём. После голодных выходных дети съедали всё до крошки, и тарелки блестели прилизанностью. Уже к среде начнётся привычный бардак: по коридорам будут кататься булочки, апельсины, а в ответ на замечание полетит отборный, отточенный на улицах мат. Эти казённые дети, выкормленные на государственных харчах, росли как на дрожжах — огромные, наглые, чужие.
Одного такого «амбала» она как-то попыталась одёрнуть за грязные ботинки. В ответ он молча, с ленивой жестокостью, пнул её ведро с мыльной водой. Тёплая грязная жижа растеклась по полу огромным позорным пятном. Вера, пыхтя, грузно опустилась на корточки, её огромная грудь бессильно висела вниз, пока она тряпкой собирала воду, смахивая предательские слезы злости.
— Вера Ивановна, вы у нас прямо как юнга на палубе! — раздался над ней весёлый голос воспитательницы Лидии Петровны.
Вера разразилась жалобой, но сочувствия не нашла.
— Директор строго-настрого запретил, — вздохнула Лидия Петровна. — Их пальцем тронуть нельзя. Нельзя бить ни руками, ни ногами! Даже деньги в карманах нельзя носить — всё вытащат. Я вот уже неделю торговке Марье должна, привыкла из дому без копейки выходить.
Мысль о долге в пять тысяч той самой торговке Марье кольнула Веру неприятно. Но тут же нахлынула привычная волна оправданий: «Внуки… Пятеро! Сын-неудачник… Сноха…». Эта самая сноха оказалась с сюрпризом. Она периодически растворялась на две-три недели, оставляя младших детей на попечение старших девочек-близняшек, а возвращалась как ни в чём не бывало, с безразличным взглядом.
— За что мне такое наказание? — стонала Вера, разглядывая свои распухшие от воды и работы руки.
А наказание, казалось, было повсюду. Чтобы сводить концы с концами, она с мужем занялась продажей картошки. Возили на старенькой «девятке» по домам, давали в долг. И вот однажды соседка, у которой муж потерял работу, робко попросила отсрочки.
— Ты что?! — взвизгнула Вера, и её голос зазвучал так, будто её резали. — Я на эти деньги рассчитывала! Мне самой отдавать надо!
Двойная мораль выпирала из неё, как пружина из старого дивана, но сама Вера этого не замечала.
***
Однажды вечером, когда Вера, согнувшись над кастрюлей, размешивала ту самую «кашу-малашу», в дверь постучали. Стук был твёрдым, нетерпеливым, не похожим на стук соседки или торговки.
На пороге стояла Марья. Не одна. С ней был высокий, угрюмый мужчина, её зять. Лицо торговки, обычно подобострастное и слащавое, было твёрдым.
— Вера, пришла по делу, — сказала она без предисловий, переступая порог. — Ждать больше не могу. Отдавай деньги.
В доме повисла тягучая, унизительная тишина. Из соседней комнаты доносилось сопение внуков. Муж Веры, Иван, отложил газету и тяжело поднялся из-за стола.
— Какие деньги? — начала было Вера старую песню. — Сама видишь, семья, дети… В следующую получку…
— Нет, Вера, — перебила Марья. — Не в следующую. Сейчас. Или мы будем разговаривать с директором твоим. Узнает он, как его уборщица по пять тысяч должна всем торгашам в округе, да ещё и картошку в долг продаёт, используя казённое помещение? А то и про котлеты обкусанные твои расскажем…
Слово «котлеты» прозвучало особенно грязно. Вера покраснела. Иван молча подошёл к тумбочке, достал заначку — пачку потрёпанных купюр.
— Держи, — буркнул он. — И чтоб духу твоего тут больше не было.
Когда дверь закрылась, он обернулся к жене. Его лицо было серым и усталым.
— Хватит. Хватит позориться. Сама в долгах как в шелках, а с людей последнее выбиваешь. Картошку будем продавать только за наличные. Да и эти огрызки… — он с отвращением ткнул пальцем в сторону бидончика, — прекращай таскать. Надоело.
На следующий день в столовой было особенно шумно. Дети, как всегда, разбрасывали хлеб. Вера увидела, как булочка, брошенная чьей-то шаловливой рукой, укатилась под стол. Раньше она бы её подняла, отломила испачканный край и сунула в карман. Теперь она прошла мимо, делая вид, что не заметила. Она сгребала мусор в один чёрный пакет, не сортируя.
Лидия Петровна, проходя мимо, с удивлением заметила:
— Что-то вы, Вера Ивановна, сегодня без бидончика…
Вера не стала жаловаться. Она молча протёрла столы, глядя в окно, за которым кружился первый снег. Ей было невыносимо стыдно. Не перед Лидией Петровной, не перед мужем и даже не перед Марьей. Ей было стыдно перед самой собой. Стыдно за ту жадную, озлобленную женщину, которая кричала на соседку, не видя собственного отражения
Она вышла во двор, достала зажатую в кулаке смятую булочку и бросила её голубям. Птицы с шумом слетелись, начали драться за крошки. Вера смотрела на эту суету и думала, что долги бывают не только денежные. Самые тяжёлые из них — это долги перед самой собой. И их ещё только предстоит отдавать.