Раннее утро на конюшне было Наташиным храмом. Воздух, густой от запаха свежего сена, конского пота и древесных опилок, бодрил лучше кофе. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в дощатых стенах, золотили облачка пара, вырывавшиеся из ноздрей Грома – могучего вороного жеребца, которого Наташа тщательно чистила. Ее руки, сильные и привыкшие к работе, двигались уверенно, с любовью. В соседнем деннике ее гражданский муж, Сергей, возился с резвой гнедой кобылкой Звездочкой. Ему было всего 22, но жизнь уже наложила на него свой отпечаток.
Сергей был строен и подтянут, как жокей. Темные волосы, всегда чуть взъерошенные, падали на лоб, обрамляя лицо с резкими, почти угловатыми скулами и упрямым подбородком. Глубоко посаженные карие глаза смотрели на мир с настороженностью бывалого зэка, но когда он касался лошади или смотрел на Наташу или их двухлетнего сынишку Антошку, эта настороженность таяла, сменяясь удивительной нежностью.
На его сильных предплечьях виднелись синеватые тюремные наколки – немые свидетели трех сроков, отбытых к двадцати годам. Сейчас он был другим. Работал не покладая рук, обожал свою маленькую семью и этих восьмерых лошадей, что были для них не роскошью, а источником пропитания.
– Звездочка, ну постой же! – его голос, обычно немного хрипловатый, звучал сейчас мягко и терпеливо. – Куда ты? Овса ждешь? Сейчас, красавица, сейчас.-
Наташа наблюдала за ним, и сердце ее наполнялось теплом. 28-летняя Наташа была его полной противоположностью. Высокая, статная, с густой русой косой, уложенной в тяжелый узел на затылке. Ее лицо, открытое и доброе, с лучистыми серыми глазами, носило следы усталости – материнство, работа, постоянная нехватка денег давали о себе знать. Но когда она смотрела на Сергея или смеющегося Антошку, копошащегося в опилках под присмотром одной из трех их собак, усталость отступала.
Она обожала своих мужчин. Никакие доводы ее матери, переживавшей за дочь, живущую с "необразованным уголовником", не могли поколебать ее веру в Сергея. Она видела его душу – добрую, преданную, искренне любящую животных и свою семью. Он украл? Да. Сидел? Трижды. Но не место такому человеку за решеткой, была уверена Наташа. Она встретила его еще мальчишкой в конно-спортивной школе, где преподавала, увидела его талант и общительность.
Когда он вновь попал в тюрьму, она поддержала – посылками, деньгами, редкими телефонными разговорами. А после срока… после срока он просто остался. Сначала временно. Потом навсегда. Их дружба вспыхнула любовью.
– Ната, Грому сегодня подковы проверь, – окликнул ее Сергей, выходя из денника Звездочки. – Чуть зацепил на выпасе, вроде ничего, но глянь.
– Обязательно, – улыбнулась Наташа, проводя рукой по гладкой шее Грома. Конь доверчиво ткнулся мордой ей в плечо. – После дойки. Иди, Антошку покорми, а я тут доделаю.
Казалось бы – маленький рай. Свой дом (пусть и Наташина двухкомнатная квартира), любимая работа с лошадьми, трое верных псов и две мурлыкающие кошки, крепнущая семья. Но этот рай имел своих змеиных искусителей – родителей Сергея.
Их приезд всегда был как гром среди ясного неба. На этот раз они объявились в воскресенье, когда Наташа, уставшая после утреннего катания детей (ее небольшой, но важный заработок), мечтала просто посидеть с Антошкой и чашкой чая. В дверь постучали с той нагловатой неуверенностью, которая была их визитной карточкой.
Свекор, Николай Петрович, 44 года, вошел первым. Некогда крепкий мужчина теперь имел одутловатое лицо землистого оттенка, с сетью лопнувших капилляров на щеках и носу. Глаза, маленькие и заплывшие, смотрели тускло. Он был одет в помятые тренировочные штаны и застиранную футболку с каким-то нечитаемым логотипом. За ним ковыляла свекровь, Людмила Семеновна, тоже 44.
Ее некогда роскошные черные волосы были тусклыми, собранными в небрежный пучок. Лицо осунулось, кожа имела нездоровый желтоватый оттенок. На ней было выцветшее платье, явно не по размеру. От обоих тянуло перегаром и немытым телом.
– Сереженька, родной! – хрипловато завопила Людмила, пытаясь обнять сына, который замер в дверном проеме с Антошкой на руках. Мальчик испуганно прижался к отцу.
– Здорово, сынок, – буркнул Николай, проходя в прихожую, не глядя на невестку. Его взгляд уже искал привычное место на диване.
Наташа, стиснув зубы, выдавила улыбку:
– Здравствуйте, Николай Петрович, Людмила Семеновна. Проходите, пожалуйста. Чай будете?
– Ага, Наташ, будь добра, – кивнул свекор, тяжело опускаясь на диван. – И… если бутербродик какой… с утра еще не ели.
"С пустыми руками, как всегда", – пронеслось в голове Наташи. Она пошла на кухню, оставив Сергея развлекать родителей. Антошка капризничал, чувствуя напряженную атмосферу.
Через полчаса, когда чай был выпит, а тарелка с бутербродами опустела (Наташа с уколом досады вспомнила, что это была последняя колбаса на завтрак), началось привычное.
Людмила вздохнула, драматично положив руку на грудь:
– Сережа, золотце, беда у нас… Опять эти кровопийцы из ЖЭКа! Счетчик за свет сняли, говорят, долг огромный… И телефон отключили! Как жить-то? Соседка аж в полицию звонила, думала, с нами что случилось…
Николай мрачно поддержал:
– Да и за газ пришла бумага. Пенсию мою мизерную всю съели долги. Не знаем, сынок, куда деваться. Помоги, а? Ты же у нас кормилец теперь, удачный!
Сергей сидел, опустив голову. Его пальцы нервно сжимали край стола. Наташа видела, как напряглись его скулы. Она стояла у плиты, прижимая к себе Антошку, и чувствовала, как волна гнева и бессилия подкатывает к горлу. "Им всего по 44! Здоровые! Не работать – это их осознанный выбор! А мы тут…" Она вспомнила, как буквально до последнего дня беременности катала детей на санях, чтобы заработать на предстоящие роды и декрет. Как сейчас встает затемно, чтобы подоить кобылиц, убрать конюшню, принять клиентов. Как каждая копейка на счету – на корм лошадям, на памперсы сыну, на коммуналку. А они приезжали только за подачкой.
– Сколько? – глухо спросил Сергей, не поднимая глаз.
– Ну… тысяч десять, наверное, на все про все хватит, – быстро сказала Людмила, с надеждой глядя на сына. – А то и пятнадцать… Мало ли что еще вылезет.
Наташа не выдержала. Она резко повернулась:
– Сергей, у нас на корм лошадям до зарплаты еле хватает! Антошке молочка надо купить! Ты же сам считал вчера!
В комнате повисло тягостное молчание. Николай Петрович нахмурился:
– Невестка, это мы, родители! Сыну помогать – его святая обязанность! Ишь ты, лошади важнее?!
– Пап, – резко поднял голову Сергей. В его глазах мелькнуло что-то опасное, старое. – Не надо так с Наташей. Она права. Денег туго.
Но Наташа знала этот взгляд. Взгляд человека, который не может отказать родителям, сколько бы они ни пили и ни бездельничали. Взгляд вины, долга, искаженной сыновней любви. Она знала, что он найдет эти деньги. Отложит с корма, недодаст на молоко Антошке, возьмет аванс под честное слово. И отдаст. А они пропьют. И приедут снова. И снова.
– Ладно, сынок, ладно, – с фальшивой покорностью вздохнула Людмила. – Ты уж как-нибудь… Мы подождем. А сейчас, Наташа, будь добра, может, покушать что горяченькое? С дороги-то проголодались…
После их отъезда (Сергей, как всегда, снарядил их полными сумками продуктов из их же скудных запасов и сунул в карман отцу несколько купюр "на дорогу"), в квартире повисло гнетущее молчание. Запах дешевого табака и перегара вытеснил привычные ароматы дома. Наташа мыла посуду, с силой скребя тарелки. Антошка капризничал, чувствуя ее напряжение.
Сергей подошел сзади, обнял ее за талию. Она вздрогнула, но не отстранилась.
– Нать… прости. Я знаю… – он прижался лицом к ее волосам. – Они же… родители. Бросить не могу.
Она закрыла глаза. В голове звучали слова психолога, к которому она наконец решилась сходить от безысходности: "Вы не обязаны терпеть вторжение в свое пространство. Вы имеете право на личные границы. Ваши чувства – раздражение, злость – абсолютно нормальны.Последнюю рубаху не отдают. Говорите с Сергеем. Предложите компромисс."
Наташа сделала глубокий вдох, обернулась. Взяла его лицо в свои, еще влажные от посуды, ладони. Посмотрела в его карие, полные вины и растерянности глаза.
– Сереж… Я их не выгоняю. И тебе помогать им не запрещаю. Они твои родители. Но… – ее голос дрогнул. – Но я больше не могу видеть их здесь. В нашем доме. Где спит Антошка. Где пахнет сеном и лошадьми, а не водкой. Мне больно и унизительно смотреть, как они тянут из тебя, из нас, последнее. Я устала улыбаться им в лицо, когда внутри все кипит.
Он смотрел на нее, не отрываясь.
– Что ты предлагаешь?
– Пусть ты встречаешься с ними… на нейтральной. В кафешке какой. Или в парке на скамейке. Помогай, если душа просит. Отдавай часть денег, если можешь. Но… – ее пальцы слегка сжали его скулы. – Но пусть они не входят в этот дом. Не садятся на наш диван. Не просят у меня еды. Мне нужно это. Ради моего спокойствия. Ради нашего дома. Ради Антошки.
Сергей долго молчал. За окном заунывно завывал ветер, гоняя по двору прошлогоднюю листву. Потом он кивнул. Один раз. Тяжело.
– Ладно, Нать. Попробуем так. Поговорю с ними.
Он не обещал, что получится. Не обещал, что деньги перестанут утекать. Но он согласился на ее границу. Маленький шаг. Для Наташи, измученной борьбой за свой маленький мир среди лошадей, собак и вечных долгов свекров, это была первая победа. Первая надежда, что ее терпение – не безграничная пропасть, а сила, за которую тоже можно бороться. Она обняла его крепко, прижавшись лицом к груди, где под футболкой скрывались наколки прошлого, а сердце билось для нее и их сына.
Завтра будет новый день на конюшне, с запахом сена и теплом лошадиных боков. А сегодня… сегодня она отстояла право на чистый воздух в своем доме. Хотя бы от одного вида опустошающих "гостей".
***