Рубиновый венец 78 Начало
Даша тихо вошла в комнату матери. Здесь все было пропитано ее присутствием — запах духов, любимые безделушки на туалетном столике, шкатулка с лентами. Девочка подошла к кровати, погладила покрывало и тихо легла, прижавшись щекой к подушке.
— Даша, милая, нам пора ехать, — Фекла осторожно тронула девочку за плечо.
— Я не хочу ехать к бабушке. Я хочу здесь, — тихо ответила Даша, не поднимая головы. — Мама придет, я знаю. Она меня не бросит.
В дверях появился дедушка, Илья Кузьмич. Его высокая фигура заслонила свет из коридора.
— Дашенька, — голос его звучал мягко, но в нем слышалась привычка повелевать, — нам действительно пора. Темнеет уже, а дорога дальняя.
— Я останусь, — упрямо повторила девочка. — Здесь мой дом.
Илья Кузьмич подошел к кровати и сел рядом. Матрас прогнулся под его тяжестью. Он погладил внучку по голове — неловко, непривычно к такой нежности.
— Послушай, дитя, — начал он, подбирая слова, — я понимаю твое горе. Мы все скорбим. Но остаться здесь ты не можешь. Ты еще мала, нуждаешься в присмотре и заботе.
— Фекла будет со мной, — возразила Даша, цепляясь за руку няни.
— Это невозможно, — вздохнул Илья Кузьмич. — Обещаю, мы еще вернемся сюда. Не раз вернемся. Но сейчас нам нужно ехать домой.
Даша не отвечала. Ее маленькое тельце сотрясалось от беззвучных рыданий.
— Барышня, голубушка, — Фекла присела рядом, — послушайте дедушку. Нельзя вам тут оставаться. Холодно, не натоплено, да и кто за вами смотреть будет?
Но Даша не хотела слушать. Она уткнулась лицом в подушку и затихла, словно надеялась, что о ней забудут и оставят в покое.
В конце концов ее почти силой вывели из дома и посадили в карету. Всю обратную дорогу она не проронила ни слова, глядя сухими, остановившимися глазами в окно. Дождь смывал последние осенние листья с деревьев, и они казались такими же осиротевшими, как она сама.
На другой день Даша не встала. Лицо ее горело, глаза лихорадочно блестели, а сухие губы едва шевелились в бреду. Она звала маму, просила не оставлять ее, плакала, не просыпаясь.
Вызванный доктор — пожилой человек с добрыми, усталыми глазами — долго осматривал девочку, слушал сердце, щупал пульс. Потом отозвал Елизавету Кирилловну в сторону.
— Дитя сильно тоскует, — сказал он тихо. — Физически она здорова, но душевная боль настолько сильна, что подорвала ее силы. Нужно внимание, терпение и уход. И еще... — он помедлил, — было бы хорошо, если бы вы сами проводили с ней больше времени.
— Я? — Елизавета Кирилловна вскинула брови. — Но что я могу сделать? Я сама едва...
— Вы — ее бабушка, — мягко напомнил доктор. — Сейчас вы — самый близкий ей человек. Да, вы тоже в горе, но у вас было время прожить свою жизнь. У нее впереди еще целая жизнь, и от того, как сложатся эти первые дни без родителей, зависит многое.
Елизавета Кирилловна поджала губы. Ей не хотелось ухаживать за девочкой, которая так напоминала обман невестки. Каждый взгляд на ребенка бередил рану, напоминая о предательстве, о позоре, о потере сына.
С Дашей по-прежнему была рядом только Фекла. Няня не отходила от постели девочки ни днем, ни ночью. Поила отварами, меняла компрессы, рассказывала сказки, даже когда казалось, что Даша не слышит.
Илья Кузьмич видел подавленное состояние жены. Она почти не выходила из своей комнаты, отказывалась от еды, целыми днями сидела у окна, перебирая вещи сына, привезенные из имения. Черное платье делало ее еще более бледной и изможденной.
Когда пришло письмо от младшего сына, Илья Кузьмич решился. Сергей Ильич писал, что рядом
с его имением продают небольшое поместье — недорого, с хорошим домом и садом.
— Лиза, — сказал Илья Кузьмич, входя в комнату жены, — я думаю, нам стоит переехать.
— Куда? — безучастно спросила она, не поднимая глаз от миниатюры Федора, которую держала в руках.
— К Сергею. Рядом с ним продается имение. Здесь мы пропадем от тоски, — он присел рядом и взял ее за руку. — А там — рядом сын. Да и до столицы недалеко.
— А как же дом? Этот дом? — Елизавета Кирилловна впервые за много дней проявила интерес к чему-то.
— Оставим управляющего. Сюда всегда можно вернуться, если захочешь.
Елизавета Кирилловна задумалась. Может быть, перемена места действительно поможет. Здесь всё напоминало о Федоре — каждый уголок, каждая вещь. Там, в новом месте, возможно, боль притупится.
— А что с девочкой? — спросила она, и в голосе впервые послышалось что-то похожее на заботу.
— Возьмем с собой, конечно, — Илья Кузьмич выглядел удивленным. — Она же наша внучка.
— Но она... — Елизавета Кирилловна замялась, — она ведь не наша кровь.
— Лиза! — Илья Кузьмич повысил голос. — Федор считал ее своей дочерью. Она носит наше имя. Что бы ни случилось между тобой и Марией, девочка не виновата. И мы не оставим ее.
Елизавета Кирилловна отвернулась к окну.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Мы поедем.
Подготовка к отъезду шла своим чередом. Илья Кузьмич написал сыну о своем намерении купить имение рядом с ним. Елизавета Кирилловна распоряжалась укладкой вещей. Даша выздоравливала медленно. Она все еще была слаба и большую часть дня проводила в постели, глядя в окно невидящими глазами.
Но не успели они завершить сборы, как в дом нагрянули кредиторы. Явился представитель банка — худощавый господин с цепким взглядом и папкой бумаг под мышкой.
— Наследницей имущества и долгов является Дарья Федоровна Суслова, — заявил банковский представитель, раскладывая бумаги на столе в кабинете Ильи Кузьмича. — В силу ее несовершеннолетия, ответственность ложится на опекунов, каковыми, полагаю, являетесь вы с супругой.
Илья Кузьмич побледнел. Отрицать родство с девочкой означало бы тревожить память родного сына, причем с самой неприглядной стороны. Если Даша — не дочь Федора, то кто она? Признать такое публично значило бы выставить сына на позор, признать, что он растил чужого ребенка.
— Разумеется, мы ее опекуны, — твердо ответил он. — Каков размер долга?
Названная сумма заставила его схватиться за сердце. Федор упоминал о каком-то долге, но Илья Кузьмич и представить не мог, что цифра окажется столь огромной.
— Что теперь будет с имением? — спросил он, уже зная ответ.
— Оба имения уйдут с молотка, — ответил банковский служащий, аккуратно складывая бумаги. — Земли там, правда, не так много, но хозяйство крепкое, приносит прибыль. К тому же, осталось зерно, мельница внушительная... Думаю, долг покрыть хватит.
— А как же девочка? — Илья Кузьмич чувствовал тяжелую ответственность за внучку. — Барышня останется без средств к существованию.
Представитель банка едва заметно пожал плечами.
— Она может взять что-то ценное для себя. Скажите спасибо, что получится не в минус. И да, — он посмотрел в свой блокнот, — в какой день вы можете приехать в имение и подписать бумаги? К тому же, нужна бумага на опекунство.
Через неделю Илья Кузьмич вместе с Дашей и Феклой прибыли в имение Сусловых. Девочка всю дорогу молчала, только крепче сжимала руку няни, когда карета подпрыгивала на ухабах. В глубине души она надеялась, что произошла ошибка, что мама жива и ждет ее дома. Но вид усадьбы развеял эту надежду. Двор был полон чужих экипажей, незнакомые люди сновали туда-сюда, вынося вещи.
— Держитесь рядом со мной, — сказал Илья Кузьмич, помогая Даше выйти из кареты.
Чужие люди ходили по дому, словно хозяева, переговаривались, осматривали мебель, взвешивали в руках серебро и фарфор. Даша жалась к Фекле, испуганно озираясь. Это был ее дом, но он стал вдруг совершенно чужим, наполненным чужими голосами, чужими запахами.
В кабинете отца их встретил судебный пристав — полный мужчина с пышными бакенбардами и маленькими, внимательными глазками.
— Все по закону, — заявил он, раскладывая бумаги. — Опись имущества произведена, оценка сделана. Здесь распишитесь... и здесь... и вот тут тоже.
Илья Кузьмич внимательно читал каждый документ, прежде, чем поставить подпись. Даша стояла у окна, глядя на сад, где когда-то гуляла с мамой и папой. Сейчас деревья стояли голые, черные, словно обугленные.
— А что девочка может взять с собой? — спросил Илья Кузьмич, когда с бумагами было покончено.
— Личные вещи, — ответил пристав. — Одежду, книги, игрушки.
Даша медленно поднялась в свою комнату. Здесь тоже побывали чужие — ящики комода выдвинуты, игрушки сложены в беспорядке. Она подошла к кровати и сняла с нее свою любимую куклу — подарок отца на прошлое Рождество.
— Что ты хочешь взять, деточка? — спросила Фекла, собирая одежду Даши.
Девочка огляделась. Что можно взять из прежней жизни? Что поместится в чемодан?
— Шаль мамину, — тихо сказала она. — Ту, что она на плечи накидывала.
Фекла кивнула и отправилась в комнату Марии. Вернулась она с шалью — тонкой, светло-голубой, с вышитыми по краю цветами. Даша прижала ее к лицу, вдыхая едва уловимый запах маминых духов.
Они собрали зимние вещи Даши, несколько книг, куклу и шаль. Больше ничего ценного у девочки не было..
Когда все было готово, они спустились вниз. Илья Кузьмич ждал их у кареты, разговаривая с Савелием Кузьмичом. Старый управляющий выглядел подавленным.
— Не беспокойтесь, Дарья Федоровна, — говорил он, увидев девочку. — Я за могилками присмотрю. Зарасти травой не дадим.
Даша кивнула, не находя слов. Горло перехватило, и она боялась разрыдаться.
Они уезжали из поместья, ставшего для девочки совершенно чужим. Своего у нее теперь ничего не было. Только кукла, мамина шаль да спрятанные в кармане драгоценности. И воспоминания, которые никто не мог у нее отнять.
Карета тронулась. Повзрослевший ребенок обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на дом, где прошло детство. Дарье казалось, что она видит в окне второго этажа силуэт матери, машущей ей рукой. Но это была лишь игра воображения, жестокая шутка сердца, не желающего смириться с потерей.