Найти людей, которые могли бы подтвердить невменяемость матери, оказалось невозможным.
— Алло, это Светлана Ивановна? Вы знали мою маму, Елену Борисовну Савельеву...
— Конечно знала, царствие ей небесное. Замечательная женщина была.
— Скажите, не замечали ли вы странностей в ее поведении перед её "уходом"? Может, она была подавлена, растеряна?..
— Да какие странности? Нормальная была, здравомыслящая. Валентина Петровна за ней ухаживала как за родной матерью. Золотой человек эта Валя, таких мало осталось.
Участковый терапевт, соседи по дому, знакомые из поликлиники — все отвечали примерно одинаково. Мама была в ясном уме до последнего дня, а Валентина была для нее настоящей опорой.
— А где же вы, дети, были все это время? — спросила одна из соседок так прямо, что Алина повесила трубку.
С каждым звонком росло ощущение, что все вокруг настроены против них. Как будто был какой-то заговор.
Или... — мелькнула неприятная мысль, которую Алина тут же отогнала. Нет, не может быть.
Но мысль вернулась вечером, когда она сидела дома одна. А что, если они все правы? Что, если мама действительно была одинокой, а Валентина действительно о ней заботилась?
Алина покачала головой. Ерунда какая-то. Мама знала, что у нее есть дети. Она не могла оставить все соседке.
— Хотите посмотреть, какая ваша мама была счастливая? — спросила Валентина, когда Алина пришла к ней во второй раз.
На этот раз она не собиралась уходить быстро. Нужно было получше изучить "противника", понять, какими методами та действовала.
Валентина достала толстый альбом и начала перелистывать страницы.
На фотографиях мама выглядела совсем не такой, какой Алина ее помнила в последние годы. Она смеялась, размахивала руками, рассказывая что-то, обнимала Валентину за плечи. В цветастом халате, с чашкой чая в руках — живая, довольная, окруженная заботой.
— А это мой день рождения в прошлом году. Торт ваша мама испекла, представляете? В семьдесят три года! — Валентина нежно погладила фотографию пальцем.
Когда я в последний раз видела маму такой радостной?
— Она очень часто о вас рассказывала, — продолжала Валентина. — Переживала только, что вы слишком заняты, что ей неудобно вас беспокоить. "Наверное, я им надоедаю со своими звонками", — говорила.
Алина резко поднялась, больше не в силах смотреть на эти счастливые лица в кадре.
— Мне пора идти.
За ее спиной продолжали шелестеть страницы альбома, и ей почему-то казалось, что она слышит эхо маминого смеха.
Дома Алина долго стояла у окна, глядя на вечерний город. Фотографии не шли из головы. Мама действительно выглядела счастливой рядом с Валентиной. Когда Алина видела ее в последний раз такой живой и радостной?
Не думать об этом. Это не важно. Важно вернуть то, что принадлежит нам по праву.
В прикроватной тумбочке Алина нашла мамин дневник в синей обложке. Она пришла в квартиру специально за ним — хотела найти записи о том, как соседка принуждала маму, давила на нее.
Почерк был знакомый, аккуратный, но в последних записях буквы дрожали.
"15 марта. Алина звонила, спрашивала про здоровье. Я хотела рассказать про новых соседей, но она торопилась. Говорили минуты две, не больше. Наверное, я слишком много говорю, надоедаю..."
Руки затряслись.
"22 марта. Хотела позвонить Алине, рассказать про новые таблетки от давления — врач сказал, хорошие, импортные. Но потом подумала — зачем ей мои болячки? Работает много, устает..."
"3 апреля. Миша заезжал за старым креслом для дачи. Пробыл с полчаса, все время на часы поглядывал. Понимаю — дела, семья. Но так хотелось подольше поговорить..."
Алина захлопнула дневник и быстро сунула обратно в тумбочку. Но слова жгли память: "Наверное, надоедаю... слишком много говорю..."
Она выбежала из квартиры, словно спасаясь от погони. На лестнице пахло старой краской, как в детстве. Мимо прошла соседка тетя Люся и покачала головой:
— И что же ты так редко с маме своей ходила? Валентина Петровна о ней больше заботилась, чем родная дочь.
— Расскажите мне про последний день, — попросила Алина Валентину, когда они в третий раз сидели за ее кухонным столом.
Что-то внутри изменилось. Злость постепенно уступала место другому чувству — тревожному, болезненному, которое она пока не хотела называть.
Валентина налила чай в те же чашки с розочками, руки у нее дрожали.
— Она была слабенькая очень, но голова — ясная до конца. Утром еще хотела вам позвонить...
— Мне? — сердце Алины екнуло.
— Да, говорила: "Хочется с Алиночкой поговорить". Набрала номер, но не дозвонилась. Сказала мне: "Алина, наверное, спит или на работе. Не буду беспокоить". А вечером тихонько заснула и не проснулась...
Алину словно ударило током. Тот звонок! Она помнила — сидела на важном совещании, телефон завибрировал, на экране высветилось "Мама". Подумала: "Опять какие-то жалобы на здоровье" — и сбросила вызов.
Последний материнский звонок в ее жизни.
Ее затошнило. Она выскочила из-за стола и, пробормотав извинения, выбежала из квартиры.
А за спиной раздался тихий голос Валентины:
— Она совсем на вас не сердилась, голубушка. Говорила: "Алина хорошая, просто жизнь у нее трудная".
В лифте Алина прислонилась к стене и закрыла глаза. Последний звонок. А я сбросила. Боль была такой острой, что перехватывало дыхание.
Крамер долго протирал очки, а Алина сидела, опустив голову, и не могла поднять взгляд.
— Скажите честно, Алина Михайловна, — голос у него был мягкий, понимающий, — как часто вы навещали мать в последний год?
— Редко, — прошептала она. — Три-четыре раза, не больше.
— А звонили?
— По воскресеньям звонила. Иногда.
— И о чем разговаривали?
— Да так... Спрашивала про здоровье, она рассказывала про врачей, про соседей. Минут по пять, не больше. Я всегда торопилась — то работа, то дела какие-то...
В кабинете стояла оглушающая тишина. Часы тикали, отсчитывая ее вину.
— Может быть, стоит пересмотреть вашу позицию? — осторожно предложил Крамер.
Алина посмотрела на него и впервые за всю эту историю увидела в его глазах не осуждение, а сочувствие.
— Да, — едва слышно сказала она. — Наверное, стоит.
Выходя из офиса, Алина чувствовала странную легкость, как будто с плеч свалился тяжелый груз. Впервые за недели она призналась себе в том, что боялась даже думать: мама имела право оставить наследство тому, кто был рядом в трудные минуты.
— Ты с ума сошла! — Михаил стукнул кулаком по столу, расплескав кофе. — Мы уже деньги адвокату заплатили!
Они снова сидели в том же кафе, но теперь грохот кофемашины не раздражал Алину — наоборот, помогал сосредоточиться на главном.
— Миш, — она впервые за много лет по-настоящему посмотрела брату в глаза, — мы были плохими детьми.
— При чем тут...
— Я не заслуживаю этого наследства. И ты не заслуживаешь. Скажи честно — когда ты последний раз был у мамы просто так? Не за чем-то конкретным, не взять что-то или отвезти, а просто навестить, поговорить?
Михаил замолчал, кольцо застыло в его пальцах.
— Она звонила мне в её последний день, — продолжала Алина, чувствуя, как внутри что-то освобождается. — А я сбросила звонок. Подумала: "Опять жалобы на здоровье". Понимаешь? Сбросила последний звонок своей матери.
— Алина... — голос Михаила стал тише.
— Валентина была ей роднее, чем я. Намного роднее. И она заслужила это наследство.
Странно, но после этих слов стало легче дышать, как будто годы тяжести вдруг растворились в воздухе.
Михаил долго молчал, вертя кольцо в пальцах. Потом тихо сказал:
— Знаешь, я тоже помню тот день, когда за креслом приезжал. Мама хотела чай заварить, поговорить, а я все торопился. Сказал, что опаздываю к детям...
Он замолчал, и Алина поняла, что брат тоже начинает понимать.
Стоя перед знакомой дверью, Алина понимала, что это будет самый трудный разговор в ее жизни.
— Валентина Петровна, — начала она, когда дверь открылась, — я пришла попросить прощения. За все. За то, что пыталась отнять у вас наследство. За то, что была плохой дочерью. За то, что мама жила в одиночестве, хотя у нее были дети...
Валентина молча обняла ее, и Алина почувствовала запах ромашкового чая, чистого белья и еще чего-то — того, чего не чувствовала долгие годы. Прощения.
— Голубушка моя, — прошептала Валентина, — Елена Борисовна всегда надеялась, что вы еще найдёте время подольше побыть с ней. Говорила мне: "Алина хорошая девочка, просто жизнь у нее сложная, работа тяжелая".
Алина заплакала — впервые за месяцы без злости, без стыда, просто от облегчения.
— А вы не хотели бы иногда приходить ко мне в гости? — предложила Валентина. — Я могла бы рассказать вам о вашей маме. О том, какой она была счастливой, когда вспоминала ваше детство, ваши школьные годы...
— Да, — кивнула Алина сквозь слезы. — Очень хочу.
Через неделю они снова сидели в маминой квартире — теперь уже втроем. Валентина приходила помочь разобрать вещи, а Михаил привез коробки.
Солнечный луч проник в комнату и заставил танцевать пылинки в воздухе. Алина сидела на том самом диване, где когда-то мама читала ей сказки на ночь, и смотрела, как Валентина осторожно достает из серванта крошечного фарфорового слоника.
— Ваша мама всю жизнь их собирала, — сказала она. — Хотела, чтобы после... чтобы коллекция осталась в семье.
Алина взяла слоника в ладони — фарфор был холодным, но быстро согрелся от прикосновения.
— Этого я помню с детства, — прошептала она. — Мама всегда говорила, что слоны с поднятым хоботом приносят в дом счастье.
— Заберите его себе, — улыбнулась Валентина. — И приходите еще. Я расскажу вам, как мы с вашей мамой чай пили по вечерам и говорили о вас. Она так гордилась вами, так любила...
Слоник поместился в кармане пальто — маленький, теплый кусочек детства. Кусочек прощения.
Солнце коснулось маминых фотографий на полке, и на одной из них Алина увидела себя — совсем маленькую, протягивающую маме нарисованный мелками цветок. Мама улыбалась так, как улыбаются только от настоящего счастья.
Мама, прости меня, — подумала Алина. Теперь я буду помнить. Теперь все будет по-другому.
А в кармане пальто маленький слоник согревался теплом ее рук, словно живой.
— Знаете, — тихо сказала Валентина, укладывая в коробку мамины книги, — она всегда говорила: "Дети у меня хорошие, просто жизнь быстрая стала, все торопятся".
Михаил поднял голову от коробки с посудой:
— А мы и правда торопились. Все время куда-то спешили...
— Зато теперь знаете, — мягко заметила Валентина. — И можете по-другому. У вас еще столько времени впереди.
Алина кивнула, крепче сжав в кармане теплого фарфорового слоника. Да, времени впереди еще много. И теперь она знала, как его не провести зря.
Читайте так же:
А вы помните, когда последний раз звонили родителям не для того, чтобы что-то спросить, а просто поговорить?
Поделитесь в комментариях 👇, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк ♥️, если было интересно.