Дорога к Матрёне заняла всего пятнадцать минут. Степь расступалась перед нами, белая и безмолвная. Лишь изредка попадались замёрзшие придорожные кусты да стаи ворон, поднимавшиеся с полей.
– Я всё про этот дар думала, – тихо сказала Алёна. – И вот, когда встал выбор попробовать избавиться от всего этого или остаться с даром, я призадумалась.
– Хотелось узнать, что это такое? – с пониманием в голосе спросила я.
– Да, я вдруг подумала, что стану особенной, не такой, как все, ну и всякие такие мысли у меня в голове крутились. А потом думаю, и что мне с этим делать? Как жить-то с ним? Это же надо всему этому учиться, да и за детей стало страшно. Они-то в чём виноваты? В общем, жила я без всего этого и дальше нормально проживу. Не надо мне его.
Когда изба Матрёны показалась вдали, Алёна невольно сжала сумку в руках.
– Страшно? – спросила я.
– Немного, – призналась она. – А вдруг она не захочет помогать?
– Матрёна сама предложила, да и никогда не отказывает тем, кто действительно нуждается в помощи, – успокоила я её. – Главное – быть честной с ней. И с собой.
Лешка, заметив нашу машину, уже стоял у калитки. На этот раз он не просил огурцов, лишь молча кивнул и отёр лапищей снег с крыльца. Алёна его не видела, но это и к лучшему, иначе напугалась бы.
Матрёна вышла на порог, прищуриваясь от зимнего солнца.
– Ну, заходите, что ли, – буркнула она. – Чай уже закипает.
Копирование и перепечатка запрещена автором канала evgehkap.
В доме пахло сушёными травами и свежей выпечкой. Матрёна, не говоря ни слова, усадила Алёну за стол и поставила перед ней чашку с дымящимся отваром.
– Пей. Нервы успокоит.
Пока Алёна осторожно прихлёбывала травяной чай, Матрёна внимательно изучала её лицо, будто читала невидимые строки.
– Ну что, девочка, – наконец сказала она. – Рассказывай, что у тебя там болит. И не только здесь, – она ткнула пальцем в свой висок.
Алёна глубоко вздохнула и начала говорить. Сначала неуверенно, путаясь, потом всё смелее. Она говорила о своих страхах, о снах, о непонятной тоске, что преследовала её с детства. Говорила о том, как иногда чудились ей голоса в ветре, как дрожала земля под ногами в самых неожиданных местах.
Матрёна слушала, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда Алёна закончила, старуха тяжело поднялась и подошла к своему сундуку.
– Всё ясно, – проворчала она. – Нечисть твоего рода проснулась и требует своё. Но мы с тобой ещё повоюем.
Она достала из сундука связку засушенных кореньев, пучок полыни и что-то, завернутое в холщовую ткань.
– Придётся тебе, милая, пройти через огонь, воду и медные трубы, – сказала Матрёна, разворачивая свёрток. В нём лежали странные железные предметы, похожие на старинные инструменты. – Но если выдержишь – станешь свободной. Выбирай.
Алёна посмотрела на меня, потом на старуху. В её глазах читалась неуверенность, но и решимость тоже.
– Я готова, – тихо сказала она. – Что нужно делать?
Матрёна улыбнулась – впервые за всё время.
– Для начала – выпей ещё чаю. А потом начнём.
Матрёна усадила Алёну напротив себя, зажгла свечу. Я устроилась в углу комнаты наблюдать.
– Сиди смирно и не мешай. Сейчас поглядим, с кем имеем дело.
Она закрыла глаза, начав нашептывать что-то древнее, непонятное. Воздух в комнате застыл, а пламя свечи отбросило на стену огромные пляшущие тени.
И в этих тенях что-то начало шевелиться...
Тени за спиной Матрёны сгустились, закрутились воронкой. Воздух в комнате стал тяжёлым, густым, дурно-пахнущим. Свеча затрещала, коптя чёрным дымом, а её пламя вытянулось в высокий, почти до потолка, тонкий язык.
Алёна замерла, широко раскрыв глаза, но не от страха – скорее от изумления. Она видела то же, что и я: в танцующих тенях проступали силуэты. Неясные, расплывчатые, но узнаваемые. Женщины в длинных платьях, мужчины в армяках – все с печатью её рода на челе, все с той же тоской в глазах.
– Смотри, – прошептала Матрёна, не открывая глаза. – Это они. Твои кредиторы. Те, кто брал в долг. И те, кто расплачивался.
Один из теневых силуэтов сделал шаг вперёд. Высокий, худой, с лицом, искажённым вечной жадностью.
– Он, – выдохнула Матрёна. – Один из тех, с кого началось. Прапрадед твой, Алёнушка. Он один из первых постучал в ту дверь, что лучше бы навсегда осталась закрытой.
Тень протянула руку – не к Алёне, а к Матрёне. И старуха, вздохнув, протянула ей на ладони старую, потемневшую от времени монету.
– Видишь? – обратилась она к Алёне. – Он не требует душу. Он требует долг. Конкретный, измеримый. Он продал урожай своих потомков за сто лет вперёд за мешок золота, что провалялся в земле всего десять лет, прежде чем его нашёл чужой человек.
Тень кивнула, и её очертания стали чуть чётче.
– Но золото было взято, а долг не отдан. И теперь он висит на тебе. Несправедливо? Да. Но таковы правила их игры.
Матрёна повернулась к другой тени – женщине с добрым, но усталым лицом.
– А это Марфа. Твоя бабка. Она пыталась разорвать этот круг. Закрыть дверь. И почти победила. Но силы не хватило – только на то, чтобы отсрочить расплату. На твоё поколение.
Алёна молчала, впитывая каждое слово. Страх в её глазах постепенно сменялся пониманием, а затем – твёрдой решимостью.
– И что теперь? – тихо спросила она. – Я должна вернуть то золото?
Матрёна горько усмехнулась.
– Золото? Нет, детка. Золото – лишь символ. Долг – в энергии. В удаче, отнятой у твоего рода. В возможностях, которые не реализовались. В жизнях, которые сложились иначе.
– А как же та, одна из сестёр? – Алёна перевела на меня изумлённый взгляд.
Тени снова зашевелились, и на этот раз из них выплыли два женских силуэта. Одна – высокая, статная, с царственной осанкой, с венцом из невидимых звёзд в волосах. Вторая – сгорбленная, с лицом, искажённым вечной обидой и злобой.
– Смотри, – прошептала Матрёна. – Арина и Агафья. Сестры. Старшая – Арина. Настоящая ведунья, травница, миротворица. Её дар – от земли, светлый, щедрый. Её любили, ей верили. А младшая... Агафья. Без дара. Только с острым языком да с ревностью и злобой в сердце. Всю молодость в тени сестры прозябала.
Тень Агафья сделала шаг к Алёне, и казалось, её шёпот наполняет избу:
«Всё ей, а мне? Обноски да подачки. И этот дар... этот проклятый дар! Почему не мне?»
– Вот оно где собака зарыта! – Матрёна покачала головой. – Несправедливости мира она мстила? Фигушки! Она сестре мстила! Зависть её сожрала, чёрная, как смоль. А договор тот... – Матрёна многозначительно посмотрела на Алёну, – она не силу покупала. Она хотела затмить сестру. Стать могущественнее, значимее. Чтобы все её наконец-то увидели и стали бояться.
Тень Агафьи выпрямилась, и в её руках вспыхнул тот самый огонёк – но теперь он был не угольком, а холодным, мерцающим синим пламенем.
– Она продала свой род не за богатство и не за месть. Она продала его за признание, которого никогда не получала. И всё её «проклятие» – это просто детская истерика, возведённая в абсолют тёмными силами, – с горькой усмешкой заключила Матрёна. – Её зависть – не твой крест. Ты не обязана его нести.
В комнате повисла тишина. Тень Агафьи медленно таяла, и теперь в её глазах читалась уже не злоба, а бесконечная, щемящая грусть.
Алёна смотрела на неё, и по её лицу текли слёзы – но не от страха, а от внезапного, ошеломляющего понимания.
– Всё так... глупо, – прошептала она. – Всё из-за какой-то зависти...
– Всякая чертовщина из-за глупости да обид и происходит, – вздохнула Матрёна. – Так что, милая? Будем рвать договора, изгонять нечисть из рода или пусть дальше портят твою кровь, вредят тебе и твоим детям, а потом будут вредить их детям?
Ответ Алёны был простым и ясным.
– Будем убирать, – кивнула она.
Матрёна погасила свечу резким движением руки. Тени исчезли, в комнате снова стало светло и уютно.
Она внимательно посмотрела на Алёну, её глаза стали похожи на два тёмных омута, в которых плескалась вся многовековая мудрость её рода.
– Верно говоришь, милая. Не откупаться, не просить – разорвать. Начисто. Чтобы и пепла не осталось. Договора, – сказала она, глядя куда-то сквозь Алёну, – они как цепи. Одним концом – в прошлое, другим – в будущее. И самый крепкий узел – вот здесь, в настоящем. В тебе. Нельзя просто выплатить такой долг. Его можно только аннулировать. Объявить недействительным. Но для этого... – Матрёна прищурилась, – нужно не просто желание. Нужна воля. Воля всей твоей крови. И прошлой, и будущей. Готова ли ты быть тем мостом, тем голосом, что скажет «нет» за всех них?
Алёна испуганно закивала.
– Нужно выжечь дотла эту заразу, – продолжила Матрёна свою речь. – Но знай: когда мы начнём, они все придут. И те, кто брал, и те, кто давал. Им не понравится, когда их вечный банкет закончится.
Она посмотрела на Алёну прямо.
– Это будет больно. Страшно. И очень опасно. Ты точно готова? Не для себя – для всех. Для тех, кто был до тебя, и для тех, кто будет после.
В её словах не было запугивания – только суровая правда. Правда выбора, который нельзя переложить на другого.
Я первый раз видела такой Матрёну — решительной и суровой.
Автор Потапова Евгения