Возникшая в США по окончании Гражданской войны 1861 – 1865 гг. ситуация, была очень похожа на ту, которая сложилась в России после отмены крепостного права. Слом старой системы оказался крайне болезненным процессом для обеих сторон. Недаром в знаменитой поэме Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» утверждалось:
Распалась цепь великая,
Распалась и ударила,
Одним концом по барину,
Другим по мужику…
Как оказалось, обе страны столкнулись с серьёзной проблемой – что делать с внезапно появившимися «свободными руками», которые неожиданно для работодателей стали слишком дороги.
Не удивительно! Вся история человечества – суть бесконечный поиск бесплатных ресурсов и дешёвого труда. Иными словами, где бы найти того, кто бы на вас даром горбатился и приносил доход.
Американский Юг всё время держался только за счёт бесплатного рабского труда негров. В себестоимость хлопка, выращиваемого на плантациях Конфедерации, входила лишь цена питания рабов (и логистика) – отсюда и баснословная прибыль товара, продаваемого в Англию.
«Прокламация об освобождении рабов» от 1-го января 1863 года и последующее поражение Юга в Гражданской войне в корне изменили сложившуюся там экономику. Отныне брать на работу вольнонаёмного человека стало невыгодно. Просто накладно!
Мало того! Освободив вчерашних подневольных, правительство абсолютно не знало, что с ними делать, куда пристроить! Рабы превратились в батраков!
В бессмертном творении американской писательницы Маргарет Митчелл «Унесённые ветром» об этом говорилось так:
«… Скарлетт не понимала, что за это время изменились правила игры... Бюро вольных людей, созданное федеральным правительством, чтобы заботиться о бывших рабах, получивших свободу и еще не очень понимавших, что с ней делать, тысячами переселяло негров с плантаций в поселки и города… Местное бюро возглавил Джонас Уилкерсон, бывший управляющий Джералда, а помощником у него был Хилтон…
Эта парочка усиленно распространяла слухи о том, что южане и демократы только и ждут случая, чтобы снова закабалить негров… Уилкерсон с Хилтоном внушали также неграм, что они нисколько не хуже белых и что скоро будут разрешены смешанные браки, а поместья бывших хозяев отберут и каждому негру дадут по сорок акров земли и мула в придачу.
Они распаляли негров рассказами о жестокостях, чинимых белыми, и в краю, издавна славившемся патриархальными отношениями между рабами и рабовладельцами, вспыхнула ненависть, зародились подозрения…».
Здесь недаром приведена мысль о «патриархальных отношениях», царившими на рабовладельческом Юге. Об этом потом вскользь упомянет и Эшли Уилкс. Многие рабы жили в домах господ и между ними складывались особые, доверительные отношения – они становились как бы «младшими членами семьи».
Между рабами существовало и своеобразное разделение труда. Были те, кто работал на плантациях (собственно, рабочие), но были и домашние, прислуга – те, которые готовили и стирали еду, нянчили детей и т.п.
Крах прежнего мира означал для таких людей фактически смерть. В бывших местах обитания работы для освобождённых не оказывалось, и они вынуждены были оседать в городах, повышая там (и по дорогам туда) уровень преступности. Но и там их на работу никто не приглашал, поскольку самой работы не было, а, если и была, то стоимость рабочей силы оказывалась слишком дорога. В итоге, весь процесс становился нерентабельным.
Точно также и в крепостной России. Здесь имелся особый класс людей, в точности похожих на домашних американских рабов – дворовые. Они, как и американские негры, вообще не имели своей собственности (т.е. ни дома, ни земли), но жили «при хозяевах», во флигелях (а, кое кто даже и в самом доме). Известно, например, что в отсутствии своих родителей в Михайловском «наше всё» Александр Сергеевич частенько приглашал в дом свою няню, Арину Родионовну, которая жила рядом в небольшом флигелёчке.
Крах помещичьего землевладения означал для этих людей фактическую смерть. Вспомним, что престарелый чеховский Фирс из «Вишнёвого сада» называл Положение 1861 года бедой!
По данным десятой ревизии 1858 года в России насчитывалось почти 50 миллионов крестьян, из которых крепостных – 23 (38% общей численности населения). Из них дворовых – 7%, т.е. около 1,6 миллионов человек. Колоссальная цифра!
В результате Реконструкции Юга (Reconstruction era) Скарлетт, чтобы как-то удержать доходы, было выгоднее сделать управляющим на лесопилку десятника ирландцев Джонни Гэллегера, «маленького злобного человека с прескверной репутацией», который принял на работу каторжников. Фактически это была замена рабам – нашлось адекватное решение, поменяли шило на мыло.
В разговоре с мужем Фрэнком новоиспечённая мисс Кеннеди делилась с ним со своим открытием:
«… Мне это показалось неплохой мыслью. Он сказал, что можно подрядить их на сущую ерунду и кормить по дешевке. И еще сказал, что можно заставлять их работать сколько надо, и никакое Бюро вольных людей не налетит за это на меня как рой ос и не будет совать мне под нос всякие там законы и вмешиваться в то, что их не касается…».
В России ситуация усугублялась тем, что помещиками были дворяне, обязанные служить (т.е. по первому зову царя являться на военную службу). Естественно, земля и люди на ней были вознаграждением за эту службу: вам не надо было горбатиться и обрабатывать почву. Забота была только одна – «служить», т.е. воевать. Многие помещики обзавелись громадными имениями, благодаря царским щедротам (особенно при Екатерине II) или с помощью выгодных браков.
Однако все эти огромные хозяйства держались только на принудительном рабском труде крепостных. Как только вышло «Положение» 1861 года, моментально стала видна невыгодность такого помещичьего хозяйства.
К слову, нерентабельными оказались не только малые и большие помещичьи хозяйства, но и госсобственность - ВСЕ уральские заводы!
А всё почему? Потому, что управляли воры-идиоты: демпинговали ценами, а всю выручку пускали на всякую ерунду.
Неумение вести дела с экономической выгодой, с пользой выражалась, прежде всего в том, что новоиспечённый помещик сразу же обзаводился «непременными атрибутами» крепостной власти - кучером, берейтором, форейтором, ливрейным лакеем, швейцаром и прочей челядью. Иными словами, увеличивал штат бесполезных в хозяйстве людей. Вся челядь нужна была только для выпендрёжа, форсу, чтобы показать, насколько помещик «крутой» и какие имеет (или имел) связи при дворе.
Именно о таких временах сожалеет грибоедовский Фамусов, именно это он считает идеалом жизни –
Максим Петрович: он не то на серебре,
На золоте едал; сто человек к услугам;
Весь в орденах; езжал-то вечно цугом;
Век при дворе, да при каком дворе!
Тогда не то, что ныне,
При государыне служил Екатерине.
А. А. Фет в своих «Моих воспоминаниях» указывал, что у отца в Грайворонке была дюжина лакеев:
«… Дочерям не позволялось гулять без вуаля и без лакея даже в саду, а выезжать не иначе, как в дормезе четверкой или шестериком с форейтором и с ливрейным лакеем…».
Ликвидация класса крепостных и последующих затем упадок помещичьих хозяйств моментально привёл к оттоку почти всех помещиков из сельской местности в города - для дворян стали формироваться всевозможные управы, попечительства и т.п. институты, где они могли «приложить» свою энергию. Таким образом, чиновничье сословие моментально выросло численно. В городе за «государеву службу» платили неплохие деньги, жалованье, а вот на селе их ещё попробуй, поди получи. Там надо было прилагать силы и старание.
А на государевой службе можно было преспокойно валять дурака, устраивать показуху для начальства и получить свои кровные.
А. Н. Энгельгардт в своих «Письмах из деревни» замечает:
«… Сколько раз мне случалось в департаменте наблюдать чиновников во время службы от 2 до 5 часов, когда они остаются без присмотра - что они делают? Папироски курят, в окна от скуки глазеют, а и в окна-то ничего не видно, кроме стоящих на дворе курьерских тележек, около которых ямщики от скуки бьются в трынку, - слоняются из угла в угол, болтают о пустяках, словом, время проводят, службу отбывают. Но вот показался начальник – и все по местам, у всех серьезные лица; тот пишет, тот дело перелистывает…».
Собственно, не только помещики бросали землю и, уходя в города, превращались в чиновничье сословие. Такая же напасть одолевала и крестьян – не все радели к сельскохозяйственной работе. Мужики говорили, «земля осилила». Раз так – то всё было кончено. И мужик шёл наниматься к барину в услужение. А тут ещё и соблазн был велик – вон у барина кучер Пётр, 10 рублей в месяц получает да в шёлковых рубахах ходит! Ванька из Москвы в гости пришёл – в пальто, при часах! И мужик бросает землю.
Слово тому же Энгельгардту -
«… Но если он удачно попал на службу к барину, то служба его закаливает, и он предпочитает обеспеченную лакейскую зависимость необеспеченной независимости. Такой крестьянин, который, бросив землю, уйдя из деревни и поступив на службу, попал на линию, в деревню уже не возвращается и старается выписать к себе жену с детьми. Попавший на линию начинает обыкновенно презирать черную мужицкую работу, предпочитает более легкую лакейскую службу, одевается по-немецки, ходит при часах, старается о том, чтобы у него было как можно более всякой одежи. Жена его стремится в барыни и завидует такой-то и такой-то товарке, которая ранее ушла из деревни в Москву, живет с купцом и имеет семнадцать платьев. Детей своих она водит, как панинят, и хотя бьет, но кормит сахаром и учит мерсикатъ ножкой. Мужицкой работы дети уже не знают, и, когда они вырастут, их стараются определить на хорошие места в услужение к чиновникам, где главное их достоинство будет заключаться в том, чтобы они умели ловко мерсикать ножкою. И муж, и жена, и дети уже стыдятся своих деревенских родичей и называют их необразованными мужиками, а те отплачивают им тем, что называют их батраками. А «батрак» - это такое бранное слово, хуже которого нет, которое выводит из себя самого ловкомерсикающего ножкой мужика, - тайничок-то русский мужицкий у него в мозгу еще есть!
Многие крестьяне презрительно отзывались о чиновничьей службе. Мерсикать ножкой, быть лакеем! А кому совсем худо, те нанимались управляющими к богатым и более удачливым соседям. О таких говорили «наш барин сам в батраках ходит»!