Все главы ЗДЕСЬ
Ночью спали спокойно. Утром дед поднялся первый — нога еще хромает, но держит крепче. Настя услышала, что он встал, приподнялась на локте, ахнула:
— Дедусь! Ты ж стоишь!
— А чаво ж, лежнем валятьси? Земля-то работать просить, — ответил он, упершись руками в стол. — Я вчерась силки поставил. А ну-кось пойдем, унуча, проверим.
— Да када ж ты успел? — всплеснула руками Настя.
Глава 9
Проснулась Настя рано: за окнами уже робко посвистывали птицы. Тепло избы могло бы продлить сон, но внутри поднимался тихий, тревожный зов: не к старому продолжению, а к иному началу, к новой жизни, которой надо учиться. Ничего другого не будет: только это — хата, лес вокруг, только то, что есть в этих хатах, сараюшках с их нехитрым добром, дед рядом, и конь, который отзывается на имя Ворон.
Сон про голубка, которого схор… онила, держался в памяти четко, будто это было на самом деле. Она даже оглянулась — нет ли его в коробе. Нет, пусто.
Грусть и тоска ушли, на их место пришла уверенность, что все у них будет хорошо. И дед выздоровеет, ведь голубок сказал — слушайся деда. Значит, будет живой, не пом… рет. Настя почему-то верила в то, что сказал голубь.
Тихон еще спал. На его лице лежала усталость, и правая нога была вывернута чуть вбок — припухшая, красноватая, но гораздо лучше, чем вчера.
Читайте⬇️⬇️⬇️
Настя удовлетворенно кивнула, встала, натянула старую, местами выцветшую добела кофту, которую нашла в другой хате и уже постирала, вышла во двор. Воздух бодро щелкнул по щекам и носу, солнце только-только заглядывало сквозь листву.
В лес вошла несмело, но уже с большей уверенностью, чем вчера. Ее будто вел кто-то. Шептал: вот сюда, милая… вот сюда, Настена…
У старой ели с сухими ветвями вперемежку с молодыми она остановилась. Под корнями росли длинные, тонкие листья с фиолетовым отливом.
И странное дело — она вдруг точно знала: вот она, эта трава, которая сейчас нужна деду. Зверобоем да тысячелистником сегодня уж не отделаться.
Дед сам про нее говорил, что суставы лечит, боль тянет. Кажется, «живокость» звать ее.
Осторожно выкопала несколько пучков, завернула в платок, поклонилась земле-матушке и поспешила назад.
Дед уже проснулся. Сидел, прижавшись к стенке, лицо напряженное, изможденное. Но как увидел внучку с травой — глаза теплее стали.
Настенька показала ему траву:
— Вот, дедусь! Не ошибласи? — спросила. — Тебе севодни яе надоть?
— Да не, Настена… не ошибласси, у самый раз. Живокость энто. Молодец ты. Откудава знашь?
Настя быстро пожала плечами:
— Так ты сам как-то сказывал, а я запомнила.
Дед хмыкнул довольно, разложил траву, растер на дощечке, влил немного кипятка, подождал. И когда приложил кашицу к ноге — аж глаза прикрыл:
— Ай, полегша, полегша… Вот, запоминай. Это и есть твой первай настой. С травой не шутють, но и боятьси яе не стоить.
И впервые за эти дни, что сбежали из деревни и доскакали до этой избы, он улыбнулся — не вымученно, а по-настоящему, как человек, который видит вперед и уверен, что там светло.
— Жива трава, — сказал он негромко, чуть прикрыв глаза. — Умница. Запомни, Настюха: где боль — туда и рука, где рана — туда и лист. Ворону-то задай корму и воду поменяй.
Настена кивнула и кинулась во двор обиходить коня. За день она переделала очень много разной работы, не забывая подходить к деду и спрашивать:
— Чаво чичас надоть, дедусь?
Тихон иногда лишь глазами показывал: ничего, мол, не надо. Занимайся сама делами. А иногда просил водицы или велел поменять траву на ноге.
К обеду краснота почти ушла, боль отступила, и дед велел идти в лес за травой — девясилом.
— Взвар сделашь, пить буду, и к ноге приложим. Пора им хворь изгонять. Яво время ить настало.
Настя лишь кивнула и снова в лес отправилась. На этот раз она удовлетворенно отметила, что страха нет вовсе. Шла как к себе на огород.
В платок собирала грибы: моховики, подосиновики, пару груздей. Знала она их с детства — мать показывала.
«Похлебку опять сварю. Эх маслица бы чуток — так и пожарить можна было ба! Укусно!»
От мыслей про еду в желудке шумно заурчало.
Под старой елью нашла малины пригоршню — сладкая, будто сахаром покрытая. Как утром не заметила? Потому что для деда старалась, о себе совсем не думала. Жадно съела половину, другую отложила в платок, для деда, обложив сначала прохладными пушистыми листьями.
…А Тихон тем временем встал, сильно хромая, вышел к опушке. Медленно, но верно. В руках — самодельные силки, найденные в сарае.
Пригнул ветку к земле, натянул, приманку из хлебных крошек посыпал, которых наскреб еле-еле. Кончился хлеб, и сухари почти все вышли. Туго без хлеба будет, даже если кто в силки забредет, на хлеб позарится. Крошки Тихон хранил как золото!
— Ну, глянем, кто тут живеть акромя нас, — пробурчал. — Давай, косой, ловисси, покудова мы с голоду не издо хли совсема.
Вернулся в хату, радостно отметив, что Настенька пока не вернулась. А то перепугалась бы: куда дедуся делся.
Настя вернулась вслед за ним с грибами и травой, едва он успел прилечь.
Положила на стол платок, а сама торопливо принялась кипятить воду для взвара из девясила. Дед велел часть посушить, часть сразу сварить.
В хате запахло дымом, грибами и горечью. Дед, пригубив взвар из девясила, откинулся на лавку. Лицо посветлело, дыхание ровнее стало.
— Оживаю, унуча, потихоньку, — сказал он. — Оживаю, не бойсь, таперича усе ладно будеть. Не помру. Точно тебе грю.
Из грибов Настя, как и намеревала, сварила похлебку, накормила деда, поела сама.
…Ночью спали спокойно. Утром дед поднялся первый — нога еще хромает, но держит крепче. Настя услышала, что он встал, приподнялась на локте, ахнула:
— Дедусь! Ты ж стоишь!
— А чаво ж, лежнем валятьси? Земля-то работать просить, — ответил он, упершись руками в стол. — Я вчерась силки поставил. А ну-кось пойдем, унуча, проверим.
— Да када ж ты успел? — всплеснула руками Настя.
Пошли к силкам — и не зря. В первом же дергался заяц, серый, глаза круглые, налитые страхом, сверкнули на них, уши прижаты, лапы отчаянно били по мху.
Настя, будто сама пойманная, отшатнулась и прижала руки к груди, перекрестилась.
— Вот тебе и обед, слава Господу, — хмыкнул Тихон. — А коли Бог дал зверя, значица, жить велить нама.
— Дедусь! Живой жеть он… Давай отпустим! — голос сорвался, задрожал.
Тихон опустил взгляд на зверька, потом перевел его на Настеньку, вздохнул, нахмурился.
— Эх ты, голубка, — сказал тихо, но с упреком. — Жалось — дело добрыя, да не всяка к добру ведеть.
Настя замотала головой:
— А как жеть… он ведь тожа жить хочеть…
— И ты жить хочешь, — перебил дед сурово. — А без мяса, без силы — не выживешь. Лес кормить не сказкой, а кровью. Не будешь зверя брать — себя сгубишь. Голубя своева упомни!
Заяц дернулся еще раз, и Настя, вся побледнев, отвела глаза. Дед опустился на здоровую ногу, ловко подхватил зверя, и вмиг — тишина.
— Вот так, унуча, — проговорил он, выпрямляясь. — Не всяка жалось к жизни ведеть. И себя жалеть не смей. Пожалеешь — и жизни конец.
Настя стояла молча, в груди теснилось, в глазах — слезы. Но внутри, сквозь тот комок боли, зарождалось иное чувство: будто невидимая грань отодвинулась, и она вдруг увидела лес другим — суровым, жестоким, с кровью, но честным.
Всю дорогу до дома слезы катились по щекам.
Она сама вынесла деду из хаты нож, старую доску и ведро. И, когда все было сделано, пошла к ручью, долго мыла руки и лицо.
К полудню в печи варилась похлебка из зайчатины с грибами. Настя, утирая слезы, тихо прошептала:
— Прости, заяц… инако никак низя. Мене деда надо слушать. Кормитьси нама нада, инако смерть.
Татьяна Алимова