Все части здесь
— Голубь один, а нас двоя! Голубь — птаха, а мы — люди. Мяса в ем, канешна, не шибко многа, но ишо кости есть. Похлебка ба добрая для нас нынча была: на день хватило бы. Кровь яво чуток бы силы нама дала. Ты яво спасала, а он — не спасси. Таперича токма у землицу пойдеть. А ты сама завтре, мабуть, об землю рухнешь, ежеля живот от голоду сведеть. От так! Жалось, она не завсегда полезна! Не усе, чаво жалко, надо жалеть. Иной раз добро — не у жалости, а у том, чтоб выжить. Покумекай об энтом.
Глава 8
Настенька кинулась к деду на грудь, заплакала:
— Дедусь, чаво ты? Чаво? Токма не помирай, дедусь. Как я без тебе? Дедусь, ты мене сказывай, чаво делать надо, я буду усе делать, как надоть. Дедусь, не пужай мене.
Дед погладил девчушку по спине, поцеловал в макушку.
— Чичас повязки надо будеть с травами, какия приволокла. Горячие, да менять почаше.
Настя, сильно суетясь, сделала все, как велел дед. Он заснул под второй теплой повязкой. Дышал неглубоко, но уже спокойнее, и лоб подсох, и руки ослабли.
Настя тихо прибрала в хате, вымыла платок от трав, и только потом — присела к деду, глядя, как играет свет на его щеке.
— Токма не помирай! — прошептала Настя и перекрестилась, обратившись к Господу: — Господи, усмотри так, пущай дед живой будеть.
Огонь в печи потрескивал тихо, как будто шептал о чем-то своем. Тени плясали по стенам, складываясь в причудливые фигуры, пугая Настю.
— Настена… — вдруг позвал дед.
— А?— тут же вскинулась она.
— Как токма отпустит ногу-то мене — поеду я. Надоть деревню найтить. Людей. Харчи у их. Хлеба хочь немного, муки… ба нама.
— Дедусь, — обрадовалась Настенька, — вот енто ж хорошо как. А то помру, помру. Я те помру!
Настя шутливо погрозила деду пальцем.
— Лучша мене, унуча. Лучша.
— Дедусь, а куды ж поедешь?
— Ня знай! Мабуть, Ворон к людям принесеть мене? Скольки он вынесеть, стольки и буду скакать. Главное — путь запомнить. А ты тута как перст останесси. Мене дожидайси.
— Одна? — ее голос дрогнул.
— А с кем жа? Чай нет никово ж. Скелета я похороню. Ты не боись. Хата крепкая, да ты ужо тута хозяйка.
Он подумал, поскреб бороду:
— Надоть нама: крупы ишо, соли, масла хочь чуток. Да сахару — ежеля будеть, али медку. Семян бы ишо. Маловато у мене. Картохи на посадку. Да уж, и козу бы… Молоко нама надобно. Не выжить инако.
Настя слушала, как заклинание.
— Дедусь, а я тута как жа?
Глаза ее наполнились ужасом, а мысли витали вокруг одного — вдруг кто нагрянет?
— А ты баньку домоешь, трав заготовь, я покажу каких. Силки надоть будеть… и углы усе везде пересмотреть. Чаво ишо есть. И вкруг усе пройтить. Мабуть, озеро есть.
Он посмотрел в ее лицо, в ее глаза — чистые, настороженные, взрослые не по годам.
— Нам тута жить таперича. Значица, и крутитьси надоть.
Замолчал вдруг, уснул. Настя тихонько поднялась, укрыла его платком с розами. Голод вроде притих, волнение и страх его придавили.
Жить хотелось, умирать было страшно, но остаться одной еще страшнее. А ну как уедет дед и больше никогда не вернется?
Вдруг Настя вспомнила про своего голубка, тихонько подошла, приоткрыла короб. Голубь не встрепенулся. Настя едва смогла сдержать крик.
Когда дед проснулся, она тут же подскочила к нему:
— Дедусь! Ты бранитьси будяшь. Я давеча птицу у лесу нашла с поломанным крылом… принясла… лечить хотела. Помер он… — прошептала Настя.
Дед посмотрел молча, чуть покачал головой. Потом заговорил, устало, но ровно:
— Молодец ты, Настена. Справныя девка. Жалость — дело добрыя. Животину жаль тебе — значица, сердце у тебя не каменнае.
— Я думала… Домой принясу, выхожу, как тебе. Да забыла про яво.
— А теперича слушай, унуча, чаво скажу.
Лицо стало строгим.
— Голубь один, а нас двоя! Голубь — птаха, а мы — люди. Мяса в ем, канешна, не шибко многа, но ишо кости есть. Похлебка ба добрая для нас нынча была: на день хватило бы. Кровь яво чуток бы силы нама дала. Ты яво спасала, а он — не спасси. Таперича токма у землицу пойдеть. А ты сама завтре, мабуть, об землю рухнешь, ежеля живот от голоду сведеть. От так! Жалось, она не завсегда полезна! Не усе, чаво жалко, надо жалеть. Иной раз добро — не у жалости, а у том, чтоб выжить. Покумекай об энтом.
— Я… не хотела… дедусь, прости мене.
— Знай я, унуча. А усе ж — учиси. Доброе дело — это не када сердце токма подсказует. А када и голова согласныя. Ежеля она не дурная, как у Васятки.
Настя чуть улыбнулась при упоминании Васятки. Был у них в деревне такой мужик: взрослый уже, а все как дитя малое. Добрый, да не шло ему на пользу его добро. Вот как Насте сегодня.
— Птицу энту надоть было как куренка. Нешто никада бошки курям не рубила?
— Рубила, — опустила голову Настя.
— Потрошить, чистить и у похлебку.
Дед замолчал, а она долго сидела около голубя, потом встала, завернула в тряпицу, вышла во двор.
Могилку вырыла за банькой. Земля была мягкая, теплая. Положила птицу бережно, прикрыла, приложила ладони.
И шепнула:
— Прости.
Когда вернулась в хату, дед спал. Дышал неглубоко, убаюканный отступившей болью. В хате было тепло, тишина стояла глухая, только за стеной мышь пробежала да легкий ветерок по крыше прошелся, будто кто пальцами провел.
Настя легла на лавку у печки, укрывшись ветхим одеялком, но не уснула. Перед глазами стояла птица. Как она дрожала, когда Настя ее нашла, как сверкали бусинки глаз…
А теперь просто комочек, зарытый в землю. И дедовы слова гудели в голове:
«Не усе, чаво жалко, надоть жалеть… Добро — када разум не супротив».
Слезы катились по щекам, да уж не детские — взрослые, горькие.
Незаметно сон смежил веки, но не принес покоя. Ей снилось, будто она идет по лесу, тому самому, что за хатами. Сумрак, но не страшный, а ласковый, как вечер летом.
И вдруг с дерева — хлоп крылом, и садится перед ней голубь. Тот самый. Только в глазах — свет. И говорит, будто голос у него — как звон ключевой воды:
— Ты не виновата, ты просто живая. А живому — жить надо.
Настя встала на колени, тянет руки:
— Прости…
А он в ответ:
— Ты не меня жалей. Себя береги и дедушку. Верь, что выживете. У тебя дар будет — исцелять, крепче, чем у деда. Но сначала — сама выживи.
И хлоп крылом — в небо. Она проснулась в слезах. Но уже не было в ней той прежней щемящей тоски. Было ощущение, будто кто-то положил руку на плечо и сказал: «Ты теперь сильная, деда слушайся!»
Татьяна Алимова