Все части здесь
Настя умывалась долго, будто хотела смыть с себя липкую тень утреннего зрелища. Потом села рядом с дедом на плоский камень. Молчали, словно поминали.
Вода журчала — и это журчание было будто поминальная песнь тому, кого они предали земле.
— Дедуся, — первой нарушила Настя тишину, — а как ты думашь… кто энто был?
Глава 10
Настя проснулась рано утром — как от чужого взгляда. Дед еще спал, тихо похрапывая, в печи потрескивали угли. Но в груди у нее было то знакомое ощущение — когда сердце уже знает, а ум еще не понял.
Она встала, накинула платок, вышла за дверь. Что ж так тревожно? Почему щемит в груди? Взгляд упал на третью избу, Настя еще не заходила в нее, потому как дед запретил: неживой там все еще лежал.
Лес был темноватый, влажный, страшный, недружелюбный, и только белые облака над головой будто плыли по серой воде неба. Настя не боялась — не так, как боялась бы раньше. Теперь было другое: надо это сделать.
Поняв, почему на душе неприятно, вернулась в хату, прилегла, но уснуть больше так и не смогла.
Когда первые лучи солнца скользнули сквозь маленькое окошко, снова встала и вышла во двор.
Там она долго стояла, пока дыхание не стало ровным, а сердце перестало биться о ребра, как птица загнанная в клетку.
Вошла в сарай — там лежала лопата. Старая, но годная. Взяла и вернулась в хату.
— Дед… — позвала, — уже рассвело, надо схоронить яво. Одной мене не справитьси, подсоби хочь немного. Справисси? И хату убирать. Дом энто таперича наш тожеть. Не гоже ме… ртвечине находитьси… Там, иде живыя…
За окном глухо шумел лес. Казалось, что даже птицы замолкли, слушая их разговор. Насте почудилось, будто сама земля ждет, когда ме…ртвое будет отдано ей. Все вокруг: и воздух, и стены избы, и даже старая лопата в руках у Насти словно говорили одно: «Поторопись, девонька, сделай, что надобно».
Насте не хотелось признаваться старику, что ей очень страшно, хотя она могла бы справиться и сама.
Как-то у них изд… ох дворовый пес, огромный был, так она сама его схоронила. Никто не помогал. Батя на работе, мамка с бабкой, та болела тогда, Настя за старшую.
Тихон вскинул голову, посмотрел долгим взглядом, понял сразу:
— Верно, унуча. Верно, Настенька, гришь. Пок… ойнику — яма у землице.
Вошли молча: дед чуть впереди, Настя следом. Дед глянул на нее и промолвил:
— На двор иди, я сам. Жди, чичас выйду.
Девчушка кивнула и послушно вышла из хаты, так и не увидев скелет. Она мысленно благодарила деда.
Спустя время, Тихон вышел с узлом, еле его волоча.
Настя, превозмогая страх, кинулась помогать.
— Дедусь, ну ты чаво? Трудно тебе. Нога-то болит ишо.
До клад… бища шли долго, отдыхали. Тропа петляла меж коряг; попадались старые колеи — будто когда-то тут ходили возы. Муравейник у кочки шевелился, и от этой живой беготни шло утешение: мир работает, и им тоже пора по-настоящему.
Деду было тяжко, видно нога еще болела, но он повторял:
— Ничаво, ничаво, чичас мы тебе. Давно тебе Господь-то ожидаеть.
— Дед, душа-то яво давно у Господа…
— Прально гришь, унуча! А чичас он весь туды уйдеть.
Землю копала Настя, деду было не под силу. Земля была мокрая, тяжелая, с корнями, с камнями. Но Настя копала бойко, не жаловалась. Ей хотелось побыстрее закончить это тяжелое дело. Она была уверена в том, что, как только мер… твое уйдет к мер… твому, — у них начнется настоящая жизнь живых!
Ладони у Насти загорелись огнем, дыхание пошло в счет — «раз» с втыком, «два» с выворотом. «Землю копаешь — хлеб вспоминаешь», — мелькнуло из памяти. Где слыхала? Батя говаривал.
Когда яма была готова, вместе перетащили туда узел. Настя быстро закопала. Перекрестились. Дед зашептал молитву:
— Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…
Пока дед читал молитву, Настя смирно стояла рядом и не чаяла, когда же все закончится.
Солнце, пробив облака, осветило свежевскопанную землю. Ветерок осторожно шевельнул редкую траву, будто укрывал мог… илу живым покрывалом. Настя уловила этот знак: даже природа принимала к себе, в свою вечную тишину, словно ждала.
Дед закончил и прошептал:
— Вот и все. Отпустило? — спросил он у девчушки.
Она вскинула на него вопрошающий взгляд.
— Откуда знашь?
— Чую, и мене так жеть, как и тебе, чижало было. Таперича мер… твое к мер… твому. А мы живыя жить будям, унучка. Легша вродя…
Они шли обратно по тропе. Воздух был чист, как будто и правда стало легче. Настя не оглядывалась, хотя почему-то очень хотелось.
Они дошли до ручья, наклонились, зачерпнули холодной воды ладонями.
Настя умывалась долго, будто хотела смыть с себя липкую тень утреннего зрелища. Потом села рядом с дедом на плоский камень. Молчали, словно поминали.
Вода журчала — и это журчание было будто поминальная песнь тому, кого они предали земле.
— Дедуся, — первой нарушила Настя тишину, — а как ты думашь… кто энто был?
Тихон поморщился, потрогал бороду.
— Ня знай… Мабуть, баба… аль мужик. Кости-то старыя уж, не разберешь.
— А пошто… никаво больша нет? — спросила Настя почти шепотом.
Дед вновь пожал плечами, глядя вдаль на чернеющие в просветах леса силуэты брошенных кем-то когда-то домов.
— Ня знай, унуча. Чаво нама до энтова? Мабуть, сгинули, а мабуть, разбрелисси. Богато жили, однако, глянь, какая утварь у сундуках, какие стены рублены. А человека — нетуть на усе енто.
Он махнул рукой, будто отгонял ненужные думы.
— Дедусь, а мы? Мы жа человеки? Мы жа тутоть таперича.
Дед обнял внучку:
— И то правда. Не будем об их думать.
Но мысли все равно цеплялись, как колючки. Настя глядела на кривую березку у тропы — молодая, гнущаяся от ветра, но не ломкая. «Вот и я так… — подумалось ей, — жить надоть, как та береза: гнесси, а не ломаесси». Она тяжело вздохнула и пообещала себе держаться, пока дед рядом. Да и потом тоже…
В душе все еще шевелились вопросы: кто они были, где ходили, чему смеялись, чем жили? И не вернутся ли вдруг однажды?
От этого вопроса девчушка поежилась и крепче прижалась к деду.
…Они вернулись к дому, тишина в нем была тяжелая, будто и он знал о том, куда ходили рано утром дед и внучка.
Тихон сел на лавку, снял картуз, отер пот со лба.
— Ну што, унуча, — начал дед тяжелый разговор, оглаживая бороду, — зайчатина — оно-то ладно, но хлеба надоть добыть. А огород треба садить, да время-то ужо вона позднее. Июнь ить на дворе…
Тихон скорбно покачал головой, продолжил:
— Так от… На днях поеду я, Настена, искать людей. Хочь деревню, хочь хутора какия. Одним зайцем не накормисси, да и соли ба не мешало достать. Наша-то усе вскоре. Животину какую: козу, аль корову…
Ворон у забора мотнул головой, звякнул удилами, будто понял разговор и тоже собирался в путь.
Слова эти упали на Настю камнем. Она вскинула глаза, в которых вдруг вспыхнул страх.
— Дедуся… — голос задрожал. — Родненький! А я?.. Как же я одна-одинешенька тута остануси?
— Та ненадолго жеть, Настюшка, — успокоил он, но в его хриплом голосе слышалось и сомнение. — Деньки три, не больша. Ты девка не робкая, управисси без мене.
Но Настя не выдержала — заплакала тихо, закрыв лицо ладонями. В этом доме, полном чужих вещей и запахов, оставаться одной казалось невыносимым.
Татьяна Алимова