Ох, и вечерок тогда выдался, милые мои… Тихий, безветренный, когда каждый звук слышно за версту: и как собака на том конце села лениво тявкнет, и как яблоко гулко упадет в траву в моем саду. Я в медпункте своем сидела, бумаги перебирала, а на плитке чайник с мятой попыхивал. Думала, все, отработала на сегодня, можно и в избу свою ковылять, ноги гудят под вечер - не свои будто.
И тут калитка скрипнула. Так жалобно, протяжно, словно нехотя гостя впускала. Я к окну - а там фигура мужская, незнакомая вроде. Высокий, сутулый, в плаще городском, потертом. Идет медленно, тяжело, будто каждый шаг ему гири к ногам привязал. Подошел к крыльцу, постоял мгновение, словно духу набирался, и в дверь постучал. Негромко так, неуверенно.
Я открыла. Гляжу на него, а сердце у меня так и оборвалось. Седина в волосах, морщины паутиной у глаз, а глаза… глаза те же. Синие, глубокие, как омуты в нашей речке. Тридцать лет прошло, а я их узнала. Василий. Васька Верещагин, которого все Заречье похоронило давно, кто мысленно, а кто и словом худым помянув.
- Здравствуй, Семеновна, - голос у него хриплый, надтреснутый. - Не ждала, поди?
А что тут скажешь? Я молча отступила, впуская его. Он вошел, снял свой плащ, и я увидела, как исхудал, как осунулся. От того Васьки-гармониста, первого парня на деревне, одна тень осталась. Он сел на кушетку, обвел взглядом мой кабинет - склянки, бинты, плакаты старые на стенах.
- Ничего у тебя не меняется, Семеновна. Все так же корвалолом пахнет.
- А чем ему еще пахнуть, Вася? Не духами же французскими, - я налила ему чаю в граненый стакан. - Ты какими судьбами? Надолго ли?
Он взял стакан, пальцы у него дрожали. К губам поднес, а пить не стал, так и замер.
- Я не надолго, - сказал тихо. - Я к Вере. Она… жива?
И от этого вопроса у меня внутри все похолодело. Жива ли Вера? Да разве ж это жизнь… Смотрю я на него и думаю: Господи, зачем ты пришел? Зачем эту золу ворошить, под которой угли еще тлеют? Тридцать лет тишины было, горькой, но все же тишины. А теперь что?
- Жива, - отвечаю. - Дома она. Все там же, в домике своем у клена.
Он кивнул, словно ответа этого и боялся, и ждал больше всего на свете. Поставил стакан на стол.
- Пойду я, Семеновна. Провожать не надо.
- Надо, Вася. Надо, - твердо сказала я. Накинула свою старую кофту и вышла за ним.
Шли мы по селу молча. Сумерки уже легли на землю, синие, густые. В окнах зажигался свет, пахло дымком из труб и прелой листвой. Люди нас видели. Видели и замирали у своих заборов, провожая долгими взглядами. Я чувствовала на спине их шепот, их удивление. Ведь это Васька идет. Тот самый Васька, что сгинул, пропал, будто и не было его.
А я вспоминала… Вспоминала их с Верой. Какая пара была - загляденье! Она - гордая, статная, смех как колокольчик. Он - веселый, умелый, душа любой компании. Жили - не надышались друг на друга. А потом сынок у них родился, Мишенька. Беленький, кудрявый, копия Веры, только глаза Васькины, синие-синие. И казалось, счастью их не будет конца.
А оно, счастье-то, знаете, какое хрупкое… Как стеклышко тонкое. Чуть не так повернешь - и треснет. Вот и у них треснуло. Да так, что на мелкие осколки разлетелось. Мишеньки не стало. Утонул в речке. Ему и пяти годков не было.
И все. Будто свет в их доме погас. Вера почернела от горя, ходила как неживая. А потом… потом был страшный крик. На всю деревню. Это она на Ваську кричала. Обвиняла его. Что не доглядел, что был на другом берегу с мужиками, когда все случилось. Что он, он один виноват в смерти их сына. Я тогда прибежала на крик, а она его из дома гонит, вещи его в грязь швыряет и кричит слова такие, что у меня до сих пор в ушах звенят.
А он стоял молча, бледный как полотно. Ни слова в оправдание не сказал. Собрал свой узелок и ушел. Ночью ушел, никто и не видел. С тех пор ни слуху от него, ни духу. А Вера замкнулась. Заперла свое сердце на сто замков, и ключ, видать, в ту самую речку выбросила. Живет одна. Огород, хозяйство. Все чинно, прибрано. А в глазах - вечная зима.
Вот и дошли мы до ее калитки. Клен старый склонился над крышей, будто обнимает домик, жалеет. В окне горит одинокая лампочка. Вася остановился, посмотрел на меня.
- Спасибо, Семеновна. Дальше я сам.
Он толкнул калитку. Та так же, как и моя, заскрипела жалобно. Я осталась стоять на дороге, не в силах уйти. Сердце сжалось в комок, не протолкнуться.
Он подошел к двери и постучал. Раз. Другой. Дверь отворилась. На пороге стояла Вера. Высохшая, строгая, с туго забранными в узел седыми волосами. Она посмотрела на него без удивления, без крика. Словно каждый день эти тридцать лет ждала, что он вот так постучится.
- Зачем пришел? - голос ровный, безжизненный.
- Поговорить надо, Вера.
- Не о чем нам говорить. Все сказано. Уходи.
Она хотела закрыть дверь, но он выставил руку, не давая.
- Вера, пусти. Прошу тебя.
Я видела, как она боролась с собой. Как дрогнул уголок ее губ. И отступила. Впустила. Дверь за ними закрылась, и я осталась одна в густеющей темноте, слушая тишину, которая была страшнее любого крика.
Что там было, за этой дверью, я не знаю. Может, час прошел, может, два. Я все стояла, не уходила. Боялась. Не знала чего, а боялась. И вдруг дверь снова распахнулась, и на крыльцо вылетел Василий. Не вышел, а именно вылетел, будто его толкнули невидимой силой. Он споткнулся, чуть не упал.
Я подбежала к нему.
- Вася, что случилось?
Он поднял на меня лицо, и я ахнула. На нем не было ни злости, ни обиды. Только безмерная, вселенская тоска. Такая, что дышать трудно.
- Ничего, Семеновна… Ничего. Все так, как и должно было быть.
И тут из дома вышла Вера. Она держалась за косяк, чтобы не упасть. В руке у нее был зажат маленький, выцветший… красный мячик. Тот самый. Мишенькин.
Она смотрела на Васю, и по ее каменному лицу текли слезы. Беззвучно, без всхлипов. Просто текли, как дождевая вода по стеклу.
- Я… я должна была тебе сказать… - прошептала она так тихо, что я едва расслышала. - Тогда… у реки… Это не ты с мужиками был. Это я… я отвернулась. На минуточку всего. Соседка позвала, рассаду похвалила… А он… он за мячиком побежал… Я не успела…
Тишина упала на нас, тяжелая, как могильная плита. Вот оно что, значит… Вот какая правда-то. Она всю жизнь не его винила. Себя. А на него свою вину переложила, потому что нести ее в одиночку было невмочь. Легче ненавидеть другого, чем признать, что ты сам…
Василий медленно подошел к ней. Он не обнял ее, не коснулся. Просто посмотрел ей в глаза.
- Я знаю, Вера. Я всегда знал.
Она вздрогнула, подняла на него взгляд, полный ужаса и… надежды?
- Я потому и ушел, - продолжал он так же тихо. - Чтобы тебе легче было. Чтобы было на кого злиться. Иначе бы ты не выжила. А я… я пришел проститься, Вера. Врачи мне мало отмерили. Хотел тебя увидеть. Сказать, что не держу зла. Прощаю.
Он сказал это слово - «прощаю». И я увидела, как в глазах Веры гаснет последний огонек… Это прощение было для нее страшнее любого обвинения.
Вся ее жизнь, все эти тридцать лет окаменевшего горя, держались на этой выдуманной вине, на этой ненависти. Это был ее страшный, уродливый, но каркас, который не давал ей рассыпаться. А он пришел и одним словом выбил эту опору из-под нее.
Она медленно опустилась на ступеньки крыльца, так и не выпустив из рук этот проклятый красный мячик.
Василий постоял еще мгновение, развернулся и пошел прочь. Не оглядываясь. Растворился в ночи так же, как и появился из нее.
Я подошла к Вере, села рядом. Хотела обнять, сказать что-то. А что тут скажешь? Все слова - пустые, никчемные. Она сидела неподвижно, глядя в темноту, туда, где скрылся Василий. И я поняла, что эта встреча не принесла ей ни облегчения, ни радости. Она принесла ей окончательный приговор.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал, я еще много чего помню... Жизнь-то она длинная, всякое в ней бывает. И светлое, и вот такое, от чего сердце стынет.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.