Все началось прошлым летом, в самый медовый спас. Дни стояли тягучие, жаркие, воздух был густой от запаха яблок и полевых цветов. Я как раз перебирала в своем кабинетике травы, сушила зверобой под потолком, как вдруг калитка скрипнула. На пороге стояла девушка, не наша, не зареченская. Городская. Сразу видно: платье легкое, ситцевое, в руке сумочка маленькая, а на лице растерянность, будто птенчик из гнезда выпал.
- Здравствуйте, - говорит тихо, а сама на руку свою смотрит. - Кажется, меня пчела укусила.
Смотрю, а у нее на запястье, тоненьком таком, белом, уже пятно красное наливается. Ох, беда. Пчелы-то у нас знатные, злые. Особенно у Валентина, пасечника нашего. Его пчелы мед самый лучший в округе носят, но и жалят без разбору.
- Проходи, милая, не стой на пороге, - говорю ей. - Сейчас мы твое горе лечить будем.
Пока я примочку с содой делала, разговорились. Зовут ее Олечка, тридцать лет недавно исполнилось. Приехала из города в дом покойной двоюродной бабки, Прасковьи. Дом тот у леса стоит, уж лет пять пустой был, думали, совсем развалится. А тут, поди ж ты, наследница нашлась.
Сидит она на моей старенькой кушетке, смотрит большими серыми глазами, а в них такая тоска вселенская.
- Не знаю, что и делать буду, Валентина Семёновна. В городе работа, квартира съемная… А сюда приехала - и будто воздуху глотнула. Тишина такая… только птицы поют да пчелы вот… кусаются.
Я гляжу на нее и сердце щемит. Худенькая, бледная, как былиночка на ветру. Душа у нее, видать, изболелась в том городе.
- А ты не торопись, дочка. Поживи, осмотрись. Деревня, она ведь не сразу душу открывает. Она сперва приглядывается, испытывает. А как полюбит, так уж не отпустит.
Ушла она от меня с перевязанной рукой, а я все думала о ней. И о Валентине нашем. Пасечник он от Бога, руки золотые - и улей смастерит, и крышу перекроет. А вот с личной жизнью не заладилось. Была у него невеста в молодости, да сбежала в город за красивой жизнью. С тех пор Валентин как в скорлупу свою спрятался. Мужик видный, под сорок, а все один. С людьми говорит мало, все больше с пчелами своими. Подойдет к ульям, снимет сетку с лица и шепчет им что-то. А они гудят в ответ, будто понимают.
И вот засела у меня в голове мысль одна, назойливая, как тот пчелиный гул. А что, если не просто так эта пчела Олечку укусила? Что, если это не пчела вовсе, а сама судьба ее за руку взяла да и привела к нам в Заречье?
Через пару дней я, будто невзначай, зашла к Валентину. Он как раз рамки с медом качал. В павильоне его пахло воском, прополисом и летом. Запах такой, знаете, от которого все тревоги уходят.
- Здравствуй, Валентин, - говорю. - Зашла на тебя посмотреть, да медку твоего свежего отведать.
Он обрадовался, налил мне в блюдце янтарного, густого меда. Сидим, пьем чай с душицей. Я и начала издалека.
- Тут, - говорю, - девушка в бабки Прасковьи дом въехала. Городская. Твоя, видать, пчелка ее поприветствовала на днях.
Валентин только плечами пожал, мол, дело житейское. Лицо у него доброе, но глаза печальные. Словно смотрит, а не видит ничего, кроме своей пасеки.
- Ты бы, Валя, зашел к ней, - продолжаю я свой хитроумный план. - Извинился бы за пчелу свою невоспитанную. Банку меда бы отнес в качестве морального, так сказать, ущерба. А то у нее, бедной, рука распухла, я ей примочки делала.
Он посмотрел на меня исподлобья, нахмурился.
- Зачем это? Она сама к ульям полезла, что ли?
- Да что ты, - всплеснула я руками. - У калитки своей стояла, а пчела-разбойница тут как тут. Нехорошо, Валя. Человек новый в селе, а мы ему такой прием оказываем. Ты ж у нас мужик совестливый.
Вижу, зацепило его. Он помолчал, покрутил в руках пустой стакан, а потом вздохнул:
- Ладно, Семёновна. Зайду. Раз уж вы говорите…
А на следующий день сама пошла Олечку проведать. Несу ей крынку молока свежего от соседки. Подхожу к дому, а там… тишина. Только калитка на одной петле болтается, и крыльцо совсем покосилось. Беда.
Олечка вышла мне навстречу, еще бледнее прежнего.
- Ой, Валентина Семёновна, спасибо вам! А я тут… не знаю, за что хвататься. Крыльцо вот-вот рухнет, ступить страшно.
И тут, знаете, дорогие мои, как в кино бывает, а может, и лучше. Только я на это горе посмотрела, как послышались на дороге шаги - неторопливые, основательные. И вот, из-за поворота, где старая ива ветви до земли склонила, появляется Валентин. Идет не спеша, в руках у него бидончик с медом поблескивает на солнце. Увидел нас, остановился, замялся. Шапку в руках теребит.
- Здравствуйте, - говорит, а сам на Олю и не смотрит, взгляд в землю упрятал. - Я это… Медку вот принес. За пчелу.
Оля вспыхнула, как маков цвет.
- Спасибо большое… не стоило беспокоиться.
Стоят оба, молчат. Неловкость такая в воздухе повисла, хоть ножом режь. Ну, тут уж мое время пришло.
- Ох, Валентин, как же ты вовремя! - говорю я бодро. - А мы тут с Олечкой горюем. Посмотри, какое крыльцо у нее аварийное. Ты же у нас мастер на все руки. Не посмотришь по-соседски? А мы тебя чаем напоим, с твоим же медком.
Валентин поднял глаза на крыльцо, потом на Олю, на ее растерянное лицо, и в глазах его что-то дрогнуло. Не печаль уже, а… участие.
- Почему не посмотреть, - пробасил он. - Посмотрим. Тут работы на полдня.
И ведь остался. Принес из дома инструменты, и скоро по селу разнесся стук молотка. А Олечка рядом суетилась: то воды ему подаст, то полотенце чистое. Я ушла, оставила их. Понимала: сейчас им вдвоем нужно побыть. Пусть молча, пусть неловко, но вдвоем.
Вечером, когда я шла домой, снова заглянула к ним. Крыльцо стояло как новенькое, крепкое, пахло свежим деревом. А на этом крыльце сидели они. Оля и Валентин. И пили чай из одинаковых синих кружек. И молчали. Но это было уже совсем другое молчание. Не неловкое, а уютное. Такое, знаете, когда слова не нужны, когда души разговаривают.
А потом все пошло своим чередом. То Валентин зайдет к Оле помочь забор поправить, то она ему пироги с яблоками принесет. И все так тихо, так незаметно. Никаких громких слов, никаких страстей. Просто он начал улыбаться. Не губами, а глазами. А она перестала выглядеть как испуганный птенчик. Щеки порозовели, в глазах огонек зажегся.
Однажды под осень заходит ко мне Оля. Счастливая такая, светится вся.
- Валентина Семёновна, я ведь решила остаться. Насовсем. Купила козу, кур. Буду здесь жить.
А потом помолчала и добавила совсем тихо, краснея:
- Валентин мне предложение сделал.
Я обняла ее, а у самой слезы на глазах. Не от грусти, нет. От радости такой тихой, такой глубокой.
Свадьбу сыграли скромную, по-деревенски. Собрались все свои. Валентин в новой рубахе, смущенный, но такой счастливый. Олечка в простом белом платье, с венком из полевых цветов на голове. Красивые - глаз не отвести. И смотрят друг на друга так, будто кроме них двоих, никого на свете нет.
Вот сижу я у окна своего медпункта. Зима скоро, первый снежок порхает. А я смотрю на дом на краю села. В окошке горит теплый свет, из трубы вьется дымок. Я знаю, что там, у натопленной печки, сидят двое. Он, наверное, читает ей свою книгу про пчел, а она слушает, положив голову ему на плечо. И им хорошо вместе. Тихо, спокойно, надежно.
И вот скажите, разве просто так та пчела выбрала именно ее руку? Мне кажется, в жизни не бывает случайностей. Бывают только встречи, которые давно предначертаны где-то там, наверху. А нам, старикам, иногда выпадает удача быть свидетелями этих маленьких чудес и самую капельку им помочь.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.