Возвращалась я в тот апрельский вечер от Клавдии Петровны, что на другом конце Заречья живет. Давление у нее скакнуло, ходила сбить. Шла не спеша, тропкой вдоль реки. Воздух уже пах прелой листвой и оттаявшей, влажной землей. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко, за лесом, гудит вечерняя электричка.
И в этой тишине я вдруг услышала голоса. Резкие, напряженные. Они доносились из-за зарослей старой калины, что густо разрослась у самого берега. Я шаги свои замедлила, сердце как-то нехорошо екнуло. Голоса были знакомые - братья Морозовы, Степан и Пашка.
Какая-то беда в их голосах звенела, как натянутая струна. Я шагнула за ствол старой ивы, что росла неподалеку, и затаилась.
- ...я тебе в сотый раз говорю, оставь ее в покое! - это был голос Степана, старшего. Глухой, сдавленный от злости. - Счастья моего не хочешь, вот и выдумываешь всякое!
- Да какое счастье, Степ, ты ослеп?! - отчаянно, почти шепотом отвечал Пашка. - Ты разве не видишь? С твоей невестой что-то не так! Она же… она же как неживая!
У меня от этих слов душа в пятки ушла. Я прижалась к шершавой коре ивы, боясь дышать.
- Что ты несешь? - прорычал Степан. Я слышала, как хрустнула ветка под его ногой. - Еще раз такое скажешь про мою Любу, я забуду, что ты мне брат!
- А ты подойди к ней ночью, когда она думает, что ее никто не видит! - не унимался Пашка. - Посмотри в ее глаза! Там пустота, Степ, как в заброшенном колодце. Она смотрит на реку так, будто утопиться хочет!
Наступила тишина. Тяжелая, вязкая. А потом я услышала звук резкой пощечины и сдавленный вздох Пашки.
- Уйди, - ледяным голосом процедил Степан. - Чтобы я тебя рядом с ней не видел.
Послышался треск сучьев - это Пашка, спотыкаясь, побрел прочь, вглубь деревни. А Степан остался стоять у калины. Я видела его ссутулившуюся спину. Он стоял долго, глядя на темную, сонную воду, а потом с какой-то яростью пнул ком сырой земли и тоже ушел, но в другую сторону, к своему дому.
Я вышла из своего укрытия, когда все стихло. Сердце колотилось как бешеное.
Невеста-то у Степана, Любаша, и правда была как не от мира сего. Племянница тетки Дарьи, приехала из города полгода назад. Тихая, тоненькая, как былинка. Волосы светлые, а глаза синие-синие, как омуты. Но в глазах тех вечная грустинка пряталась. Степан наш, парень работящий, молчаливый, как ее увидел, так и пропал. Ходил за ней тенью, а потом осмелел, и она, казалось, оттаяла рядом с ним. Улыбаться стала, и все село за них радовалось. Наконец-то, думали, и на Степкиной улице праздник. Свадьбу на лето назначили.
А я теперь вспоминала… Вспоминала, как быстро она уставала, присев на лавочку. Как вздрагивала от каждого резкого звука. Как ее руки, тонкие, с синими жилками, были почти всегда холодными, даже в теплый день. И ее взгляд… Пашка был прав. Взгляд, устремленный куда-то сквозь тебя, в какую-то свою, известную лишь ей, бездну.
После того случая у реки я стала приглядываться к ней еще внимательнее. И видела, как она притворяется. Как заставляет себя улыбаться Степке, как смеется его шуткам, а в глазах ни искорки. Это была игра, отчаянная и страшная игра на последнем дыхании.
Как-то раз зашла она ко мне сама. За травами от кашля. Я ее за стол усадила, чаю с мятой налила. Сидим, молчим. Тикают мои ходики на стене, за окном ветер в ветках старой яблони запутался, гудит жалобно.
- Тяжело тебе тут, Любушка? - спрашиваю ласково.
Она вздрогнула, подняла на меня свои синие глазищи.
- Почему вы так думаете, Валентина Семёновна?
- Да вижу. Бледная ты, измученная. Может, в город съездить, к доктору показаться? Перед свадьбой-то дело нужное.
Она как-то вся сжалась, руки в замок сцепила так, что костяшки побелели.
- Не нужно к доктору, - отрезала она, и в голосе металл прозвенел. - Я здорова. Просто… акклиматизация.
И ушла, даже чай не допила. А я осталась сидеть, и на душе у меня стало еще тревожнее. Не акклиматизация это, нет. Что-то другое, страшное она в себе носила, за семью замками прятала.
Время шло. Уже и платье свадебное из города привезли, и рушники мать Морозовых вышила. Степан дом свой подновлял, крыльцо новое мастерил, сиял, как медный таз. А Любаша таяла на глазах. Все чаще я видела ее у реки, у той самой калины. Стоит, обнимет ствол шершавый, и смотрит, смотрит на воду, будто ответ там ищет. Калина в тот год цвела буйно, белыми шапками, а мне казалось, что это саван свадебный.
Кульминация, как говорят в книжках, наступила за неделю до свадьбы. Был жаркий июльский день. Вся деревня на сенокосе. В полдень прибегает ко мне запыхавшаяся тетка Дарья, вся в слезах, слова сказать не может, только рукой машет в сторону своего дома.
Сердце у меня оборвалось. Схватила я свою фельдшерскую сумку, пропахшую корвалолом и жизнью, и бегом туда.
Любаша лежала на своей кровати. Бледная, тихая, с закрытыми глазами. Рядом на тумбочке - стакан с водой и несколько пустых аптечных пузырьков. Не наших, деревенских, а городских, с мудреными названиями. Я глянула на этикетки, и у меня земля ушла из-под ног. Сильнейшие сердечные препараты. Такие просто так не назначают.
Я сделала все, что могла. Она медленно открыла глаза. Увидела меня и горько, как-то по-детски, заплакала. Не навзрыд, а тихо, беззвучно. Просто слезы текли по щекам, по вискам, терялись в светлых волосах.
- Все, Валентина Семёновна… - прошептала она. - Не могу больше. Сил нет притворяться.
И она рассказала. Все, как на духу. В городе врачи давно поставили ей приговор. Тяжелый, неизлечимый порок сердца. Сказали, осталось, может, год, а может, и несколько месяцев. Сказали беречься, лежать, ждать конца. А она не захотела ждать. Она сбежала сюда, в Заречье, к старенькой тетке, чтобы просто пожить. Не больницей, не уколами, а травой, рекой, небом. Она хотела увидеть, как цветет калина, услышать, как поет соловей, почувствовать запах парного молока. Она не планировала никакой любви.
А потом появился Степан. С его тихой силой, с его честными глазами, с его огромной, как мир, любовью. И она не устояла. Она, приговоренная, позволила себе быть счастливой. Хотя бы на миг.
- Я так хотела… так хотела хоть раз в жизни почувствовать себя невестой, - шептала она сквозь слезы. - Надеть белое платье. Я знаю, что это обман, страшный грех… Я каждый день просила у Бога прощения. Я хотела все рассказать, но не могла. Как… как у него это отнять? Его счастье? Лучше пусть он меня потом ненавидит, чем никогда не узнает, что это такое - любить…
Я сидела рядом, держала ее холодную, как лед, руку и не знала, что сказать. Какие тут слова найдешь? В комнату ворвался Пашка, а за ним - Степан. Он с сенокоса прибежал, кто-то сказал ему, что Любе плохо. Он увидел ее, бледную, заплаканную, мою сумку, пузырьки на тумбочке… и все понял без слов.
Он не закричал. Не стал ничего спрашивать. Он просто медленно опустился на колени у ее кровати. Взял ее вторую руку, прижал к своей небритой щеке и замер. И в этой тишине, которую нарушали только тиканье ходиков да сдавленные рыдания тетки Дарьи в сенях, было больше горя, чем в самом громком крике. Он смотрел на нее, и в его глазах рушился целый мир. А потом он поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде была такая нечеловеческая боль, что у меня самой сердце кровью облилось.
Свадьбы, конечно, не было. Белое платье так и осталось висеть в шкафу, как молчаливый укор несбывшейся мечте.
Любаша угасла к концу лета, как свечка на ветру. Тихо, во сне. Ушла вместе с последними теплыми днями.
Степан ее не оставил ни на минуту. Он носил ее на руках к реке, чтобы она подышала воздухом. Он читал ей вслух книжки, которые она привезла из города. Он рассказывал ей про звезды, про травы, про птиц. Он не говорил о будущем, которого у них не было. Он просто был рядом, наполняя каждый ее последний день своей тихой, бездонной нежностью. Он подарил ей ту жизнь, о которой она мечтала, пусть и длиною всего в одно короткое лето.
После похорон Степан почернел от горя. Замкнулся, ушел в себя. Пашка от него не отходил, молча сидел рядом, подставлял плечо. Вражда их глупая утонула в общем горе.
Я до сих пор, проходя мимо той калины, думаю: а был ли у Любаши другой выход? Имела ли она право на это маленькое, украденное у судьбы счастье?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал, я еще много чего помню... Жизнь-то она длинная, всякое в ней бывает. И светлое, и вот такое, от чего сердце стынет.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.