Продолжение записок Михаила Николаевича Киреева
В Стрельне нам роздали по два пирожка, но они так были дурны, что, несмотря на то, что мы сделали порядочный переход, я не стал есть. Кадеты ругали лакеев и поваров, но большая часть уписывала пироги за обе щеки.
Причиной дурного завтрака было то, что великого князя (Константин Павлович) в Стрельне не было; он остался в Петербурге. Часам к двум мы пришли в Петергоф. Лагерь для нас уже был устроен близ английского дворца, палатки поставлены и мы, составив ружья, принялись за наш кадетский обед.
На учение, обыкновенно, даже целого батальона, знамена не брали, а вместо их алебарды и в это время за знамёнщиков ходили младшие унтер-офицеры, чтобы приучиться "ходить под знаменами".
Назначено было "учение с пальбой"; я стал на правом фланге стрелкового взвода. Совсем неожиданно приехал великий князь.
На беду мою случилось несчастье с кадетом 7-го взвода, стоявшим возле меня: он натер обитый кремень куском серы, а равно и избитую полку. Только лишь началась батальная пальба, как у стоявшего в передней шеренге возле меня кадета П. взорвало сумку, в нее, когда он ее открывал, попала, вероятно, горевшая сера.
С взрывом, он упал без чувств, а мне опалило правую руку, переломило третий палец и ноготь второго сорвало. Кровь из руки шла ручьем; я взял ружье в правую руку. В это время загремел "отбой" и подскакал великий князь.
- Что случилось? - спросил он меня.
- Его убило, - сказал я, показывая на лежавшего кадета, - а у меня оторвало руку, - тут я приподнял окровавленную руку.
- Перевязать скорей и отвезти в моей коляске в Ораниенбаум.
Батальонный командир и взводный Карпович обвязали своими носовыми платками мою руку. Подъехала коляска великого князя. Сперва положили П., потом посадили меня; прибежавший фельдшер также сел с нами и мы поскакали.
П. несколько раз открывал глаза, но не мог произнести ни одного слова, стонал и дышал ужасно тяжело. Мне также раза два делалось дурно. Наконец, нас привезли в госпиталь. Я, при помощи фельдшера, вылез из коляски, товарища моего понесли на руках. Дежурный лекарь, взглянув на П. и, пощупав пульс, сказал: "ему поможет Бог".
К вечеру явился главный доктор, немец; пощупав пульс у П., махнул рукой и что-то пробормотал по латыни. Дошла очередь до меня. Осмотрев мою руку, он опять заговорил с лекарем по латыни, но тот отвечал по-русски:
- Не нужно, Иван Иванович: отрезать я всегда могу, а приставить буду не в силах. Он молод, дело и без операции обойдется, я надеюсь вылечить и без неё.
- Мне отрежут руку? - спросил я лекаря.
- Не думаю, - отвечал мне лекарь.
Боль и опасение, что мне отрежут руку, чрезмерно меня встревожило: я велел сторожу позвать к себе старшего фельдшера. Когда он пришел, я обещал ему денег и упрашивал сказать, нужно ли мне будет резать руку?
- Разве только пальчик, ваше благородие, - отвечал он: - это, Адольф Карлович в секунду сделает, и не услышите.
Боль в руке начала несколько утихать, но хриплый стон моего товарища раздирал мою душу. Наступила ночь, светил месяц и в палатке было светло, как днем. Заметив, что он начал метаться, я встал на колени у своей постели и начал молиться. Стоны его сделались менее слышны, наконец, совсем затихли. Я обернулся к нему: он уже скончался. Я разбудил сторожа и усопшего вынесли.
Поутру, на 5-ый день моего пребывания, в госпитале началась страшная беготня. Все, от главного доктора до сторожа суетились. Причина этому, что ждали великого князя; и действительно, он приехал часу в 11-м утра; с ним был Виллие (Яков Васильевич, здесь-лейб-медик государя императора Александра I-го).
Он вошел в нашу палату и, так как кровать моя была ближайшая к входу и я стоял с подвязанной рукой, подошел ко мне.
- Что рука? - спросил он меня.
- Заживает, ваше высочество.
- Молодец, - и оборотясь к Виллие, сказал ему что-то по-немецки. Тот подошел ко мне, приказал развязать руку и, осмотрев ее внимательно, спросил: "Адольф Карлович, разве был перелом пальца?".
- В двух местах, ваше превосходительство.
- А давно?
- Шестой день.
- Благодарю, это мастерское лечение. Где вы воспитывались?
- В Дерпте, ваше превосходительство.
- Я так и думал. Благодарю, - повторил он и пошел за великим князем. Когда великий князь обошел всех больных и спросил, "довольны ли они?", я первый закричал, что "довольны, а в особенности нашим ординатором". Великий князь обернулся к нему, ущипнул его за щеку, прибавив: - Молодец, жди награды.
В ночь прибывшие больные рассказали, что "в скором времени назначен экзамен "выпускным" и его будет делать сам великий князь". Кадеты, надеявшиеся на выпуск, в том числе и я, стали просить выписать их из госпиталя. Рука моя поджила совсем, но я слабо действовал переломленным пальцем, однако же, снисходя к моей просьбе, меня также выписали.
Я простился с добрым Адольфом Карловичем (?) со слезами, как бы предчувствуя, что больше не встречу его в сем мире. Он был убит в 1812 году ядром, при перевязке кого-то из раненых.
Мир праху твоему, добрейший из людей; в цвете лет ты пал, как усердный сын отечества.
Рано поутру мы вышли из Ораниенбаума и к обеду были в своем лагере. Я явился к своему ротному командиру.
- Что с рукой? - спросил он меня.
- Надеюсь, капитан, - отвечал я: - отправить дюжину неприятелей на тот свет.
- Сойдемся на полудюжине, - сказал он, - рассмеявшись. Послезавтра смотр, под знамя встанешь или с ружьем?
- Позвольте быть с ружьем: мне ловчее его держать.
- Хорошо, но будь на правом фланге, будешь "держать ногу", а то "ворлоганы-гренадеры" вечно лезут вперед.
Я отправился в свою палатку. Товарищи встретили меня приветливо, уступили лучшее место в палатке, запретили шалунам резвиться, чтоб не разбередить мне руки. Эти знаки внимания остались вечно памятными мне.
Выпускной экзамен назначен был 18-го сентября (1811 г.), и все засуетилось: кто чистит ружье, полирует ствол иголками, белит портупею и перевязь, примеривает ранец, кто в поте лица работает ружьем, чтобы привыкнуть делать какой либо прием, который у него выходит не так отчетливо, как бы ему хотелось. У каждого дрожит сердце, каждый боится, чтоб не срезаться завтрашнего дня и не остаться еще на год "на купоросных щах".
18-го сентября, в 8 часов, все "выпускные" были на дворцовом плацу. "Смирно", - раздается команда батальонного командира. Рота становится в ружье, лишние от расчёта унтер-офицеры на правом фланге. Коляска великого князя летит во весь опор. "От ноги; слушай на караул". Как молния блеснуло несколько раз ружье и каждый темп прозвучал отрывисто.
Великий князь подошел к фронту: "Здорово, детки!". - Здравия желаем, ваше высочество! - грянула рота. "С плеча, - скомандовал великий князь: унтер-офицеры вперед".
Стройно выдвинулись человек 50 унтер-офицеров, в числе коих был и я. По порядку он начал вызывать нас из фронта, заставлял делать ружьем, маршировать, спрашивая из рекрутской школы ротного учения. Наконец, дошла очередь до меня.
- Что рука? - спросил великий князь.
- Зажила, ваше высочество.
- Врешь. Разбередишь. С плеча, - скомандовал великий князь. Я исполнил команду, он сделал несколько вопросов, приказал "пропеть несколько нумеров егерских боев" и, потрепав по плечу, сказал: - Молодец. В свое место - марш.
Я бросил ружье на плечо; на смотровом учении унтер-офицеры не держат ружья по унтер-офицерски.
- Разбередишь руку, щенок! - закричал великий князь.
"Батальон", - сказал великий князь стоявшему возле него ротному командиру. Лаконизм великого князя понимали только наши офицеры. Приказание великого князя состояло в том, чтоб, при "экзамене в командовании", я командовал батальоном.
Честь командовать батальоном на выпускном экзамене доставалась немногим и тот, кто выдержит испытание, оставался в памяти великого князя долго. Великий князь перебирал остальных унтер-офицеров и рядовых из представленных ему для выпуска. Двое "врагов моих" не понравились его высочеству: один получил "горячего киселя", другой "добрый подзатыльник" и хотя они выпущены были в офицеры вместе со мной, но с большими хлопотами батальонного командира.
Нас распустили в лагерь обедать, а в 7 часов, после обеда, мы были опять на плацу. Я командовал в первой очереди и, благодаря Бога, не сделал ни одного промаха. Когда великий князь велел переменить вашу смену и поздравил нас офицерами, мы не помнили себя от радости, окружили его и бросились целовать его руки.
- Тише, - кричал он: - пострелы, вы меня сшибете с ног. Ступайте в свои места. Второй и третьей сменой великий князь был также доволен, а четвертой сказал: "Слабее прочих, этих поучите, пока наденут офицерские мундиры".
Первым трем сменам дозволено было надеть офицерские темляки. Раздалась команда: "Вольно, по палаткам", - и все бросились, сломя голову, в лагерь.
Из всех удостоенных в офицеры, которых было до 150 человек, составили выпускной взвод при гренадерской роте, а так как из нее поступило много в выпуск лучших кадет, из мушкетерских рот перевели в гренадерскую; произвели, взамен выходящих в офицеры унтер-офицеров, новых.
Наш полковник прочитал нам длинную рацею, чтобы "мы вели себя примерно, дозволил ходить нам на квартиры, которые имели многие, но чтоб к заре являлись все и ночевали в лагере". Одна четвертая смена изредка училась учением, а мы были "вольными казаками".
Перфилка, главный повар, угощал нас на славу, боясь хорошей потасовки, которой попотчевали его выпускные прошлого года. Недели через полторы нам сказан был "поход обратно в Петербург".
При возвращении нашем, в Стрельне для "выпускных" был приготовлен во дворце обед, а кадеты угощены по прежнему булками и пирогами. Великого князя в Стрельне не было, угощением занимался Н. Д. Олсуфьев, который, узнав меня, поздравил "с производством и спросил, куда я желаю быть произведённым?".
Я просил его, чтоб меня назначили в конную артиллерию, и он дал слово ходатайствовать об этом у великого князя.
По приходе в Петербург, нас, т. е. "выпускных", поместили в правом флигеле, где прежде стоял второй батальон, в верхнем этаже, а нижний занимал кавалерийский эскадрон. Глупее распорядиться было нельзя. Кавалерийский эскадрон был сформирован (к 1811 году) из юнкеров всех армейских полков: гусар, улан, драгун, - набалованных до невероятия и, несмотря на то, что у них был строгий начальник, они кутили напропалую, играли в карты, что как раз переняли и "выпускные", сдружившиеся с ними.
Одни старались перещеголять других проказами. Офицеры Дворянского полка не смели ходить по ночам камерами "выпускных".
Как-то ночью поручик кавалерийского эскадрона В., который был навеселе, зашел ошибкой "в камеры выпускных" и, увидав, что Л. П. читает со свечей какую-то книгу, что было строго запрещено, велел затушить свечу. П. не послушался. Пьяный В. начал дерзко ругать его, а тот, надеясь на страшную силу свою, схватил В. в охапку, вынес в коридор и сбросил с лестницы.
Разбитого В. подняли юнкера и отправили домой. Жалобы не было, потому что избитый сам боялся "разбирательства великого князя".
Давно добирались "выпускные" до поручика Г. и раз ночью 4 человека, в числе коих был П., атлеты вершков по 10-ти, подкараулили, когда он ночью проходил коридором и, окутанные простынями, бросились на него, начали вальсировать поодиночке с ним вдоль коридора и, завертев его до дурноты, бросили.
Поутру Вилькен (Христиан Иванович), лишь только вошел во фланговую камеру, заревел своим страшным басом:
- Дурно, скверно ведете себя "выпускные". Я не ждал от вас этого! Чёрт с вами, - я не хочу быть вашим командиром, мне гадко смотреть на вас!
- Капитан, простите! Мы не будем вас огорчать, - закричали столпившиеся выпускные.
- Надуете, негодяи?!
- Честное слово, капитан, не будем.
- Ну, так и быть прощаю, но за первую шалость все останетесь без отпуска. По камерам!
Все разошлись и, действительно, после этого не было ни одной проказы. Вот как любили "дворяне" этого достойного начальника.
Для того, чтобы знал каждый свою форму, как обмундироваться, прислали списки, кто куда назначен и, в удивлению моему, я увидел, что "назначаюсь в учебный батальон", но в сравнении с сверстниками, выпускаемыми в артиллерию, "с производством в подпоручики".
4-го октября нам объявлен приказ о производстве, а 5-го мы должны были "присягнуть при знаменах нашего полка". Я упросил Христиана Ивановича дозволить мне взять знамя, которое я носил более года, и держал его во время церемонии.
Когда наступила очередь моя прикладываться к кресту, я опустил знамя и, поцеловав его, отдал новому подпрапорщику. Прямо от присяги повели нас к его высочеству "благодарить за производство". Он вышел в полной форме, в георгиевской ленте и сказал: - Очень рад, видеть вас офицерами, старайтесь быть достойными этого звания, не марайте мундиров ваших и не стыдите этим меня.
- Будем стараться, отец наш, быть достойными твоих милостей, - был единодушный отклик выпускных.
- Спасибо, дети, я на вас надеюсь, - сказал великий князь со слезами на глазах. Тут пошел он по фронту, чтоб осмотреть экипировку. Я стоял третьим. Великий князь, подойдя ко мне и положа руку на мое плечо, сказал:
- Кто любит свое знамя, будет всегда отличным офицером. Много ли тебе прислали на обмундировку?
- 500 руб., ваше высочество.
- Тысячу, - сказал он, вполголоса, стоявшему за ним Олсуфьеву.
Я почти не расслышал его слов. Тут он отошел к следующему, это был Безобразов.
- Хочешь в лейб-егеря? - спросил великий князь.
- Благодарю за милость, ваше высочество, - отвечал Безобразов.
- Поймал на слове, м…к! - засмеявшись, сказал великий князь, - перевести его, Олсуфьев.
Кончив осмотр, великий князь простился с выпускными и отправился из зала. Нам велено было идти в корпус. Я пошел вместе с прочими, но Н. Д. Олсуфьев приказал мне идти за ним.
Он жил в верхнем этаже Мраморного дворца. Когда мы пришли, он велел подать кофею, а сам отправился в другую комнату. Возвратясь оттуда, подал мне тысячу рублей, сказав: - Это подарок великого князя. Я спросил его, "могу ли благодарить великого князя".
- Нет, - отвечал Олсуфьев, - он этого не любит. Передал желание ваше служить в конной артиллерии великому князю, но он сказал: "Вздор, тут он мне нужнее: мне надоели эти грибы, прикомандированные капитаны; надобно, чтоб учебный полк имел своих офицеров".
Я начал прощаться. "Погодите, я вас отрекомендую вашему новому начальнику", и принялся писать письмо. Написав, он прочел его мне и вот его, приблизительное содержание: "Павел Степанович, великому князю угодно было, дабы в учебный полк выпустить лучших дворян, большей частью фельдфебелей и старших унтер-офицеров, которые знают фронт отлично.
Из них, податель сей записки, лучший как по знанию службы, так и образования: он выдержал экзамен в артиллерии и лично известен великому князю. Прошу обратить на него особое внимание".
Я начал благодарить Олсуфьева за распоряжение и пошел домой, вполне счастливый. На другой день, я явился к новому моему начальнику Павлу Степановичу Карцову.