Продолжение записок Михаила Николаевича Киреева
Нашей ротой командовал К. И. В. (Христиан Иванович Вилькен), лучший капитан Дворянского полка, любимец его высочества, боготворимый ротой за справедливость и терпение, с каким учил роту. Его боялись и любили. Собой он был красавец, удивлял гвардейцев как знанием службы, так и необыкновенной силой голоса, которому не было равного в целом Петербурге.
Он принял нас ласково и каждому сказал по несколько слов; очередь дошла до меня. - Видно, барич, любезный? - спросил он меня и, не дожидаясь ответа, сказал: - у меня, брат, протекцией недалеко уйдешь, надобно служить; завтра посмотрим, что ты за хват.
На другой день он пересмотрел нас поодиночке; очередь дошла и до меня. Я сделал от ноги. Он ободрил меня, назвал "молодцом" и, кончив мое испытание, потрепав по плечу, сказал: - Недаром получил галуны, стоишь, - подозвал фельдфебеля X. и поручил ему меня, приказав "приготовить на ординарцы".
Я пошел в палатку вместе с X. В этой палатке нас было 10 человек и сначала я не мог понять, как мы поместимся спать. Но по русской пословице "нужда научит, как калачи есть" и я привык ложиться головой к древку и умещаться, не беспокоя товарищей.
В нашей палатке был "народ отборный", все лихачи-молодцы по службе, но драчуны-озорники в остальное время и, потому, помещен был для большего надзора в палатку фельдфебель. Несмотря на присмотр, наш "десяток" более делал проказ, чем целый взвод.
Бывало, рота стоит, выстроившись, ожидая команды "по котлам", чтобы приняться за обед, но вместо этой обычной команды, громкий бас капитана командовал: "Драчуны вперед. Я, вас, дети, оставил без одного кушанья, но так как нынче праздник и ваши любимые пироги, то прошу их есть стоя".
- Ура, - кричат повесы, ободренные шуткой капитана. "По котлам", - командует капитан. Вмиг начинается "работа над кашицей". Кадеты кушают в лагере по-походному, то есть лежа на левом боку и опершись на левый локоть, работая с удивительным проворством правой рукой, вооруженной деревянной ложкой.
Котлы с кашицей, безукоризненно чистенькие, снимают; повара подают пироги. Виновные, исполняя приказание капитана, едят их стоя. Обед кончается и все забыто. Капитан сам воспитывался в корпусе и понимал кадет. Он часто прощал проказы, а если и наказывал, то гораздо снисходительнее прочих.
Но беда попасться ему какому либо ротозею, плохому по фронту; беда тому, кто попробует солгать, тут розог не миновать и сверх того навсегда остаться у него на дурном счету.
Его высочеству (Константин Павлович) угодно было ввести егерское учение по новой методе; для исполнения этого был назначен капитан. Собрана сводная команда, в которую поступила большая часть кадет стрелковых взводов и способнейшие из мушкетерских рот; из этой команды был составлен стрелковый дивизион.
Прикомандировали из учебного полка барабанщиков и начали учить всех кадет этого дивизиона, а предпочтительно унтер-офицеров бить егерские бои на барабане. В самом скором времени большая часть кадет били на барабанах все бои не хуже учителей. Великий князь сам заставлял бить на барабане поочерёдно кадет и унтер-офицеров и был в восхищении от их успехов.
Начались егерские учения и после трех репетиций великий князь, смотря дивизион, не поверил глазам своим, расцеловал ротного командира и приказом по корпусу "отдал благодарность". Прикомандированным офицерам, унтер-офицерам и всему дивизиону было приказано "целую неделю давать по лишнему праздничному кушанью".
Приближался праздник в Петергофе, при коем должен был быть фейерверк, бал и ужин во дворце. Стрелковый дивизион был наряжен в Дворцовый караул. Поутру был смотр Государя (Александр Павлович) обоим нашим батальонам, а затем егерское учение нашему дивизиону.
Государь был чрезмерно доволен, в особенности стрелками, которые быстро и верно исполняли все егерские эволюции. Множество заслуженных генералов любовались нами и некоторые, несмотря на присутствие Государя, кричали: "Молодцы стрелки".
После окончания учения его высочество вызвал фельдфебелей, знаменщиков и старших унтер-офицеров: Арбузова (Алексей Федорович), Толмачева (Афанасий Емельянович), Черкашенова, Ермолаева, остальных не упомню, и Государь поздравил их "офицерами", большей частью в Егерский лейб-гвардии полк, которые считались "молодой гвардией".
Великий князь Константин Павлович был их шефом, а полковник Бистром (Карл Иванович) полковым командиром.
По выходе Толмачева из знамёнщиков, для замены его представлены были из нашего батальона четыре унтер-офицера. Великий князь заставлял каждого маршировать со значком тихим и скорым шагом, салютовать, как салютуют знаменем. В числе выбранных был я и Грибоедов. Я был меньше ростом, но маршировка моя более понравилась великому князю.
- Шаг верен, качки нет, знаменщик был бы славный, но вряд ли сладит со знаменем, - сказал он, обращаясь к ротному командиру.
- Он крепко сложен, ваше высочество, и ловок.
- Попробуй и представь, если годен.
Как только уехал великий князь, ротный командир приказал мне взять настоящее знамя и, удостоверив, что я могу с ним сладить и, показав приемы "салютования во время ветра", уверил меня, что "я буду представлен в портупей-юнкера". Я поблагодарил и с восторгом бросился в лагерь рассказать мою радость задушевным товарищам.
Наконец, наступил день праздника. Множество карет, колясок, дрожек проскакало мимо нашего лагеря. К 5 часам после обеда мы были уже одеты в полную форму. Стрелковый дивизион должен был занять дворцовый караул, а кадеты двух батальонов Дворянского полка и сводный батальон кадет других корпусов, цепь вокруг фейерверка и иллюминации.
В 6 часов мы были по местам. Нас поставили в главной зале. Отдано приказание "становиться в ружье", только когда будет проходить государь или царская фамилия и чтоб часовые не отдавали более никому чести. Великий князь сам осмотрел нас и приказал, "чтоб дивизион разделен был на взводы и через два часа сменялся, а для отдыха другого взвода приказал в боковой комнате поставить стулья, чтобы свободные от службы могли отдыхать".
Подозвал двух лакеев и сказал: - Если дети захотят пить, приносите им меду и оршаду, да смотрите не зевайте, а то они, озорники, пожалуй, приколотят.
Приказание исполнялось в точности; кроме этого нам приносили огромные подносы фруктов и конфет; старшие наблюдали за безобидным разделом и не дозволяли шуметь малышам; провинившимся давали горячих, т. е. щелчков, и порядок не нарушался. Часов в восемь начался приезд. Появилось множество генералов, увешанных орденами с лентами различных цветов, флигель-адъютантов, гвардейских офицеров, наконец, множество разряженных дам, из коих заметили очень мало хорошеньких.
Вскоре вошел в залу государь Александр Павлович, ведя под руку вдовствующую государыню Марию Фёдоровну, великий князь Константин Павлович с императрицею Елизаветой Алексеевной. Что это за ангельское лицо! Когда она проходила мимо нас, великий князь довольно громко сказал ей: - Вот мои молодцы!
Государыня сделала нам благосклонный поклон. Музыка заиграла польский и начались танцы. Мы шёпотом делали свои замечания. После польского составилось несколько кадрилей. Это было интереснее, потому что в них принимали участие только молодые. Но особенно замечательной красоты дам и девиц было очень мало.
Часа через полтора государь повел супругу свою на балкон залы; все бывшие в зале столпились в дверях балкона; нам, к сожалению, нельзя было видеть, как императрица зажгла голубя, который должен был зажечь весь фейерверк. Народ, увидев государя и государыню, закричал "ура" и клич этот повторился несколько раз.
Я уже начал было жалеть, что, попав в караул, не увижу фейерверка, как поручик Карпович, подойдя ко мне, спросил: Хочешь идти со мной патрулем? - Возьмите, поручик, - отвечал я. Он выбрал еще 6 человек кадет и мы по парадной лестнице сошли в верхний сад. Не могу объяснить вам, как поразил меня вид этого громадного количества ракет; при взрыве их было светло, как днем.
Я стоял как каменный, и если бы один из товарищей не окрикнул меня, наверное, отстал бы от патруля. Мы обошли верхний сад, не найдя никаких беспорядков: цепь наша исполняла свое дело исправно, не пропуская чернь и часто угощая ее прикладами; она доставляла возможность публике, а в особенности, дамам, видеть фейерверк.
Это впоследствии сделалось известно великому князю и кроме благодарности кадеты получили навсегда "право занимать караул и цепь во время праздника".
Иллюминацию нижнего сада, - фонтаны, каскады - можно было считать волшебством. Но так как мы должны были спешить к своему посту, то не могли хорошенько посмотреть на эти дивные картины. Во дворец мы вошли боковой лестницей и лишь только появились в зале, как великий князь Константин Павлович подошел к поручику и спросил: "Все ли в порядке?".
Тот отрапортовал ему по форме.
- Я уверен был, что молодцы исполнят свое дело лучше, чем гвардейские б…ны, - сказал великий князь и пошел опять внутрь зала.
В ней уже танцевали мазурку, в которой отличался особенной ловкостью и богатством своего гусарского мундира венгерский граф Эстерхази; у него на мундире было множество бриллиантов.
Часов в двенадцать царская фамилия отправилась в другие залы, а за ней последовали и прочие бывшие на балу.
Начали накрывать стол. Мы от безделья сочли куверты, их было 230. Когда стол был накрыт, музыка заиграла марш и из смежных зал потянулись пары. Впереди шел великий князь Константин Павлович с императрицею Елизаветой, какой-то германский князь вел вдовствующую государыню, великие княжны со стариками-генералами, а великие князья Николай Павлович и Михаил Павлович вели каких-то старух, разряженных в пух и прах, набеленных и нарумяненных.
Государь и великий князь Константин Павлович не садились за стол. Нам не было слышно из разговоров ни одного слова, потому что над нами были хоры, где играл огромный оркестр музыки. К концу ужина нам принесли корзину фруктов и корзину конфет, но чтоб в дележе не произошло беспорядков, корзины начальник караула велел "отдать под часы".
После праздника нам дан был роздых на целую неделю: не было никаких учений. В это время случилось довольно забавное происшествие.
Кадеты нашей роты отправились купаться на взморье. Нас было человек до 50-ти. Вскоре мы услыхали лай собак и крик охотников, которые прямо неслись на нас; впереди летел довольно большой олень, делая страшные скачки. В глазах наших он перепрыгнул довольно большой ручей и запутался рогами в кустах можжевельника.
Один кадет, лет 16-ти, бросился к нему и прежде, нежели олень успел справиться, вскочил на него и схватил за рога. В эту минуту подскочили другие кадеты, набросили шинель на голову бедному, измученному гоньбой животному, вцепились в него кто во что мог: кто повис на шее, кто схватил за ногу, и, несмотря на усилия его вырваться, растянули не хуже гончих.
Подъехавшие охотники хотели взять у нас оленя, но не на таких напали; им наотрез сказали, что не дадут, а если они будут усиливаться взять, то и поколотят. Это сделать было весьма легко, потому что весть о нашей охоте дошла до лагеря и гренадеры прибежали помогать нам.
Гренадеры Дворянского полка не побоялись бы схватиться с охотниками, хотя их было бы и вчетверо более; фланг наших гренадеров начинался от 12-ти вершков (196 см) и самый меньший в этом взводе был не меньше 6-ти вершков.
Наконец, подъехал хозяин охоты князь Голицын, кавалергардский ротмистр; он сперва довольно строгим тоном приказал нам "оставить оленя". Ему отвечали, что "олень достанется великому князю Константину Павловичу".
После бесполезных увещаний и стращаний охотники со своим барином отправились не солоно хлебавши, а мы с триумфом повлекли оленя в лагерь. Мигом вбили толстый кол у стрелковой ружейной пирамиды и поставили двух часовых.
Поутру приехал великий князь, долго хохотал над нашими рассказами о ловле и перебранке с охотниками и приказал отвести оленя в Петергофский дворец, а нам, т. е. стрелкам, на его счет давать целую неделю по стакану сбитня с булкой и порцией жаркого. Для большей части кадет это была самая лучшая награда, потому что лагерная пища была спартанская.
1 сентября (1810) назначены были маневры и я в первый раз взял знамя в руки. Тяжеленько было с непривычки, но когда я взглядывал на офицерский темляк, я забывал и тяжесть знамени и усталость. Маневры кончились, и мы прямо с них отправились в Петербург.
Так как я состоял в первом батальоне, который помещался во 2-ом кадетском корпусе, то по приходе первая гренадерская рота помещена была в верхнем этаже со стороны манежа. Помещение самое незавидное: с одной стороны глухая стена манежа, с другой не оштукатуренные казармы, где помещался 2-й батальон, которые мы звали "Камчаткой", в довершение - страшная темнота.
В камере помещалось до 40 человек. Я попал в стрелковую артиллерийскую камеру Н., славного унтер-офицера, хорошего товарища. В числе кадет лучшие были курляндец Д. Б., хохол Кандиба, сибиряк Б. (возможно Гавриил Степанович Батеньков, спасибо Юрий Шестаков), все они впоследствии служили отлично, были генералами, кроме Б., который может быть опередил бы их всех, если бы не был увлечен, уже в чине полковника, в историю 14-го декабря 1825 г. и тем не подверг себя строгому наказанию. Прочие были так себе, большей частью "долбняки", но, к удивлению, некоторые из них также дослужились до генеральских чинов.
На другой день по прибытии в корпус, так как я объявил желание продолжать математические науки в корпусе, я должен был держать экзамен. К чести гг. офицеров 2-го кадетского корпуса должно сказать, что они не только не сбивали на экзаменах, но старались ободрить оробевшего.
Экзаменатор мой, поручик Родштейн, доложил инспектору классов, что "я, по предметам математики, могу поступить в выпускной класс, но слабо знаю артиллерию и фортификацию". Услыхав этот отзыв, я без робости доложил инспектору, которым в то время был генерал-майор Бебер, что "готов брать в этих предметах частные уроки".
В два с половиной месяца я стал одним из лучших по этим предметам и полковник Ефимов, который читал их в корпусных классах, говаривал: "Ну, память! Если будешь заниматься, артиллеристом будешь; да артиллеристом не по одному мундиру, а дельным артиллеристом". Перед выходом в лагерь, ходившие в артиллерийские классы должны были держать экзамен. Я получил (балы) для выпуска в артиллерию.
Начались сборы, нам раздали шинели, которых, кроме лагеря, кадеты не имели. В 6 часов 5-го мая мы на кадетском плацу. День был довольно холодный и ветер чуть не вырвал у меня знамя. Раздалась команда: "Смирно от ноги, слушай, на караул". Великий князь со свитой своих адъютантов прискакал.
- Здорово, дети, - закричал он, подъезжая к гренадерам.
- Здравия желаем, ваше высочество, - откликнулся батальон.
- Здорово, дети, - повторил он, подъехав к стрелкам.
- Здравия желаем, отец наш, - отвечали неугомонные малыши; великий князь улыбнулся и, оборотясь к Куруте (Дмитрий Дмитриевич), сказал: - Мои за словом в карман не полезут, - и поскакал ко 2-му батальону.
Раздалась его команда: "В колонну справа по первому дивизиону. Молодецки, славно", - ободряет великий князь и едва новый отклик: "Рады стараться, ваше высочество", смолк, вся колонна церемониальным шагом "на взводную дистанцию тихим шагом марш" тронулась мимо его.
"Молодцы гренадеры, 2-й дивизион хорошо, отлично, чудно, стрелки", - кричал великий князь, когда ровнялись с ним дивизионы; опять команда: "Парад, стой, во фронт, марш". "Спасибо, дети, - сказал великий князь, - прощайте, до свидания!". "Ура-ура-ура, - наш отец", - раздалось в рядах.
"Батальон направо вольным шагом марш, - скомандовал Клейнмихель (Андрей Андреевич), числившийся нашим полковым командиром, - в отделения стройся" и мы пошли в поход.