Продолжение записок Михаила Николаевича Киреева
8-го ноября 1811 года я весело отпраздновал свои именины (год рождения около 1795 (ред.)). Полковник Карцов (Павел Степанович), которого я звал также "на пирог", прощаясь, приказал мне "на другой день явиться в себе". Когда я явился, он объявил мне, что "он желает, чтобы я поступил к нему в адъютанты, а Щ. делает ротным командиром". Я поступил на эту новую должность.
Щ. держал канцелярию "в руках"; за малейшую ошибку спуску не было: на первый раз "хлеб и вода", а на второй - розги, и воспитанники его были так аккуратны, что требовать лучшего было нельзя.
Титов, старший писарь канцелярии, трезвый и умный малый, тоже теребил младших за всякую вину и когда я вступался за них, говорил: "Умнее будут, ваше высокоблагородие: за битого двух небитых дают; дай Бог доброго здоровья бывшему адъютанту, он меня, из болвана, - человеком сделал. Подпишите бумаги, ваше высокоблагородие, который день готовы".
И я принимался молча подписывать, а когда уходил из канцелярии, Титов опять начинал ворчать и теребить "щенков", как он величал "младших".
Полковник любил меня как отец; вместе с должностью адъютанта поручил он мне, впоследствии, музыкантскую роту, которая состояла из трех хоров музыкантов, по 50 человек в каждом отделении. Первый хор не уступал лучшим гвардейским. Главным капельмейстером был г-н Дельфит, умный и добрый человек, которому обязана русская армия превосходной музыкой.
Для первого хора не щадили денег, инструменты покупались лучшие, даже выписывались из заграницы. По распоряжению г-на Дельфита, учителя-иностранцы заменены были унтер-офицерами из хора; им было положено жалованья от 150 до 300 рублей асс. Это так поощрило даровитых, что хор час от часу улучшался.
Вскоре была объявлена война с Францией и гвардия должна была выступить в поход, оставив кадры, к которым добавят унтер-офицеров и солдат, с производством первых фельдфебелями, а последних унтер-офицерами. Карцов поручил мне составить предварительные списки "с поданных от ротных командиров; в Преображенский и Семеновский отобрать лучших, но не по наружной красоте, а по поведению и знанию службы".
Впоследствии я узнал причину этого приказания. Наш полковник Карцов был назначен командиром этих резервных батальонов, а батальонные командиры Дворянского полка: Энгельгардт - Измайловского и лейб-егерского, Е. Р. Гольд - Финляндского.
На другой день, когда я был у полковника, прискакал ординарец великого князя (Константин Павлович), улан, с приказанием, чтоб полковник немедленно явился к великому князю. Полковник мигом собрался и ускакал, я остался ожидать его. Часа через два он явился.
- Что новенького, полковник?
- Приказ формировать резервы и назначить из наших офицеров в Преображенский и Семеновский полки, по моему избранию. Я назначил было первого тебя, но великий князь сказал, что ты молод и успеешь подраться, когда подрастёшь, и я, не смея ему противоречить, назначил Щ., X. и двух Б.
- За что ж вам не угодно было взять Пономарева?
- И рад бы взять, да не велят, любезный. Великий князь отказал, потому что "он был разжалован".
Видя мою грустную мину, Карцов, потрепав меня по плечу, сказал: "Не тужи, мой милый, что остался: из слов великого князя я заметил я, что он не желает тебя пустить на убой".
Часов в 9 я оделся в должную форму, отправился к полковнику и, испросив позволение, полетел в Мраморный дворец. Когда я вошел в приемную, дежурный адъютант спросил меня, кто я и в чем состоит моя просьба? Я передал ему. Через четверть часа он вышел и велел мне ожидать великого князь, который одевался, чтоб ехать во дворец. Наконец, великий князь вышел.
- Как смел ты, мальчишка, - вскричал он вспыльчиво, - беспокоить меня глупыми просьбами?!
- Ваше высочество приказали сами, - отвечал я без робости.
- Приказал? Я? Врешь! Когда я приказал?
- При выпуске из корпуса, ваше высочество.
- Ну, ты врешь, м…к, я не приказывал проситься, куда не посылают. Тут он ущипнул меня больно за щеку, что было знаком его благоволения, и, обернувшись к адъютанту, сказал: "Вот мои бим-баши: чёрту в рот полезут".
- Только позвольте, ваше высочество…
- Погоди, время не уйдёт, каша заваривается, скоро не расхлебаешь, и тебе достанется похлебать.
- До тех пор, ваше высочество, со скуки умрешь.
- На гауптвахте еще скучнее. Налево кругом, - скомандовал великий князь, - скорым шагом марш.
Я исполнил машинально команду, но, дойдя до дверей, остановился. Великий князь захохотал и, обратясь к адъютанту, не переставая смеяться, сказал: "Хочется мошеннику, чтоб я скомандовал налево кругом, да врет: пусть стоит хоть до завтра, я не скомандую и в резервы не переведу; постоит, да и уйдёт".
С этими словами он ушел опять в кабинет.
Я повернулся к адъютанту, спросил его: - Что мне делать?
- Уйти, - отвечал мне он, - и сказать: слава Богу, что дешево отделался.
- Сделайте одолжение, скажите: дома ли Н. Д. Олсуфьев?
- Дома, он сейчас ушел отсюда и завален работой.
Раскланявшись с адъютантом, я отправился к Олсуфьеву. Когда я вошел в зало, два писаря писали под диктовку Олсуфьева различные приказы от имени великого князя, который был шефом многих полков. Он, обернувшись ко мне, взял меня за руку и продолжал диктовать. Окончив, повел к себе в кабинет.
- Очень рад вас видеть.
- Извините, - отвечал я, - мне кажется, я не вовремя, вы заняты.
- Это правда, но теперь я несколько поотделался и могу уделить вам полчаса.
- Я приходил к великому князю просить его о переводе в резервы, но он мне отказал. Не исходатайствуете ли вы мне этой милости?
- Не берусь и вам не советую его вперед беспокоить. Он вас считает очень молодым и отказ его вы должны принимать, как милостивое внимание. Вы будете переведены в лейб-егеря, но по окончании кампании. В этом вам ручаюсь.
По выступлении гвардии, дворцовый караул поочередно занимали учебные и гвардейские гарнизоны, а так как офицеров у нас осталось мало, то на ординарцев к военному министру и визитир-рундов (здесь главный ночной дозор, обходящий караулы) начали наряжать батальонных адъютантов.
Раз я был наряжен на ординарца к князю Горчакову (Алексей Иванович), который исправлял должность военного министра, и дожидался выхода его в приемной. Вошел видный мужчина в мундире петербургской полиции, с Владимирским крестом в петлице.
- Князь еще не выходил? - спросил он меня довольно развязно.
- Нет еще, - отвечал я.
Он подошел ко мне и спросил: Давно выпущены из корпуса?
- Около года.
- Чем служите?
- Поручиком.
- Как? В год поручиком?
- Я выпущен из корпуса подпоручиком.
- Фамилия ваша?
- Киреев.
- А откуда уроженцы?
- Симбирской губернии, Ставропольского уезда.
- Ба, так мы земляки. Я капитан Иван Никитич Скобелев. Вот чёрт дернул идти в "проклятые алгвазилы"; хочу просить князя, у которого был всю шведскую кампанию адъютантом, опять во фронт: хочется подраться с французами, а здесь бить их, поганцев, не велят. На днях одному отпустил нагайку на гулянье и за это просидел три дня под арестом.
Вышел адъютант и предварил, что князь сейчас выйдет. Мы встали и через несколько минут вошел князь. Лишь я явился к нему, как он обратился к Скобелеву и спросил: - Ты что, Иван?
- Пришел проситься в действующую, сердце не терпит: хочется подраться, ваше сиятельство.
- И дельно, Иван, я и сам не остался бы, если бы не проклятые шведские пули. Ступай в канцелярию и пиши просьбу, а я похлопочу пристроить тебя хорошенько: такие офицеры, как ты, теперь нужны. Прощайте, - сказал князь и пошел обратно в кабинет.
Мы со Скобелевым отправились в канцелярию: он писать просьбу, а я узнать, пошлют ли меня куда или отпустят. В несколько минут у Скобелева поспела просьба и он, отдав ее адъютанту, просил отнести к князю. Адъютант извинился, что "теперь ему некогда".
- Когда я был адъютантом князя, я не смел отказать офицеру в такой бездельной просьбе, - резко сказал Скобелев.
- Вы были адъютантом князя? - спросил сконфуженный адъютант.
- Разве я хуже вас, почему же мне и не быть?
- Извините, я сейчас отнесу вашу просьбу.
- Что, видно спесь-то спала? Ох, вы, молодятина. Ну, прощай, земляк, - сказал Скобелев, протянув мне руку, - гора с горой не сходятся, а люди часто встречаются. Впоследствии я, действительно, несколько раз встречался с ним.
Война разгорелась. Известие "о взятии Смоленска" поразило всех. Вышел манифест об ополчении. Его начали формировать, а вместе с этим и новые резервы. Опять взяли у нас несколько людей и офицеров. На родине моей, в Казани, начал формироваться батальон нашего полка. Я ничего не знал, как позвали меня к полковнику.
"Вы назначены в 3-й учебный батальон, сказал он, и через неделю отправитесь с унтер-офицерами и фельдфебелями. Сдайте вашу должность".
Как оглушенный громом, я вышел от него. На другой день я сдал должность подпоручику Б., зашел проститься с писарями. "Ваше благородие, возьмите на память, сказал Титов, подавая мне большую тетрадь, две ночи писал, узнав, что мы должны с вами скоро расстаться".
Тетрадь эта заключала рекрутский устав, ротные и батальонные учены, переписанные прекрасным четким почерком, с отличными чертежами построений и планов лагерной стоянки (написанный без единой ошибки).
Экземпляр этот был предметом зависти всех моих товарищей.
Наконец, страшная весть "о занятии Москвы" поразила всех. Реляция Бородинской битвы ясно высказывала страшную потерю в рядах отважных защитников Руси православной. Я бросился в канцелярию военного министерства и, пробежав списки убитых, насчитал более 50 человек, товарищей, почти одного выпуска со мною.
Из тысячного батальона осталось во фронте только 400 человек.
Всем остальным резервам было велено "немедленно выступить". Наконец, потребовали меня в канцелярию. Полковник сказал: "Завтра вы должны отравиться к генералу (здесь А. А. Клейнмихель) в Ярославль; придите часов в 10 за бумагами и подорожной, да зайдите к генеральше, может быть, она будет писать с вами". Я отправился к генеральше (здесь Софья Францевна Ришар) и она, обласкав меня, отдала приготовленное письмо.
От неё я зашел проститься с Пономаревым и, к счастью, нашел его дома.
- Что, брат, я слышал и тебя отправляют?
- Да, Егор, я пришёл к тебе проститься.
- А как ты думаешь, воротишься опять сюда?
- Надеюсь.
- Напрасно.
- Почему же?
- А вот почему: кто-то о тебе хлопочет, чтобы ты не попал в действующую, и тебя генерал, верно, пошлет в Казань. Ну, да это твое дело. Мне, почему-то не позволяют умереть, как бы хотелось, чёрт бы их драл; что им жаль, что ли, меня? Ходил просить министра, чтобы, если я недостоин быть в гвардейских резервах, то перевели бы в какой угодно армейский полк действующей армии.
- Нельзя. Вы нужны в учебном батальоне, как опытный офицер.
- Потому, что я лучше других знаю службу, я должен киснуть в учебном батальоне? Вот тебе и правосудие, а будь я матушкин сынок, был бы и в гвардии, и адъютантом. Ну, господа, держите ухо востро: по вашей милости я прослужил три года солдатом, а теперь не попаду в действующую. Но, однако, я задержал тебя своей проповедью. Прощай и не забудь, что одного тебя я мог любить из всего поганого человечества.
Он обнял меня, перекрестил, слезы засверкали на его суровом лице, он вытолкнул меня за дверь и закричал еще: "Прощай, с горя нарежусь как сволочь".