Бывают такие дни, когда тишина в моем медпункте звенит громче любой сирены. Сядешь вот так у окна, смотришь, как за околицей солнце к лесу клонится, а на душе - тяжесть, будто камень туда положили. И вспоминаются лица, истории, слова, что до сих пор в сердце занозой сидят.
Вот и сегодня вспомнила я Нину Галкину. День тот был серый, промозглый, будто небо само решило поплакать над нашим Заречьем. Дверь моего медпункта скрипнула так жалобно, что я вздрогнула. На пороге стояла Нина. Не вошла, а словно ввалилась, обмякла вся, как подкошенная. Лицо - не лицо, а серая маска, глаза пустые, смотрят сквозь меня, в стену. Я уж, грешным делом, подумала - давление скакнуло или сердце прихватило.
- Нина, голубушка, что с тобой? Проходи, садись скорее.
А она молчит, только губы дрожат. Я взяла ее под локоть - рука ледяная, безжизненная. Усадила на кушетку, укутала стареньким пледом. Побежала чайник ставить, налила в стакан воды с валерьянкой.
- На, выпей, милая. Легче станет.
Она послушно взяла стакан, а руки так трясутся, что вода расплескалась. Сделала глоток, другой и вдруг как зайдется тихим, беззвучным плачем. Не рыдает, не кричит, а просто сидит, плечи трясутся, и слезы по морщинистым щекам катятся, крупные, тяжелые, как летний град. Я села рядом, обняла за плечи и молчу. Знаю я, что в такие минуты слова - это шелуха. Лечить надо тишиной да теплом.
Долго мы так сидели. За окном совсем стемнело, в медпункте только старые ходики на стене тикали, отсчитывая минуты чужого горя. Наконец Нина подняла на меня глаза, а в них - столько боли, что у меня у самой сердце в комок сжалось.
- Я его прогнала, Семёновна... - прошептала она, и голос сорвался. - Кирилла своего прогнала...
Понимаете, какое дело... Семья Галкиных - это наша общая деревенская рана. Жили когда-то не тужили. Игорь, сын Нины, да сноха Катюша - пара была, загляденье. Он - тракторист, руки золотые. Она - на почте работала, смешливая, голосистая. Двоих деток нажили, Кирилла да Светланку. Дом у них был - полная чаша. Не богатством, а счастьем.
А десять лет назад горе нагрянуло, откуда не ждали. Поехали они в город за покупками, да и не вернулись. На трассе, говорят, водитель встречный заснул за рулем... Похоронили их в один день, под одной березкой. Вся деревня плакала.
Нина тогда за одну ночь постарела лет на двадцать. Ходила черная, молчаливая. А на руках - двое сирот. Кириллу семь лет, Светочке - всего четыре. И вот она, баба Нина, у которой и самой здоровье не богатырское, взвалила на себя эту ношу. Не ношу даже, а крест свой.
Ох, как она их тянула... Я же все видела. Пенсия - слезы. Чтобы детей прокормить, и огород в тридцать соток сажала, и козу держала, и на ферму по ночам подрабатывать бегала. Руки ее, что раньше только спицы да клубки знали, стали как кора у старого дерева - в трещинах, в мозолях. Спина согнулась, а глаза... В глазах поселилась вечная тревога.
Кирилл рос мальчиком замкнутым, угрюмым. Горе его изнутри точило. Он рано повзрослел, рано понял, что он теперь в доме за главного мужчину. Старался помогать, но в глазах у него всегда была какая-то тоска по несбывшемуся. Смотрел, как другие мальчишки с отцами на рыбалку ходят, и желваки на худых щеках играли. А Светланка, наоборот, к бабушке тянулась, как росточек к солнцу. Тихая, ласковая, вся в мать пошла.
Так и жили. Нина всю себя без остатка им отдавала. Последний кусок - им, новая кофточка - Светочке, а себе - ничего. Жила для них, дышала для них. А усталость, она ведь, знаете, как вода - по капле собирается, а потом плотину прорывает.
- Он вещи собрал, Семёновна, - шептала Нина, комкая краешек моего пледа. - Рюкзак старый отцовский. Сказал, в город поедет, на стройку. Говорит: «Не могу я больше в этой дыре, ба! Нищета одна. Жизни хочу нормальной!» А я... я смотрю на него, а у меня внутри все оборвалось. Столько лет жилы из себя тянула, чтобы они не голодали, чтобы не хуже других были. А он - «дыра», «нищета»...
Она замолчала, переводя дыхание.
- Я ему говорю: «Куда ж ты, сынок? Как же мы со Светой одни? Пропадем ведь». А он уперся, глаза злые, отцовские. «Не пропадете! Я денег присылать буду». Денег... Будто в деньгах счастье! Будто они заменят все... И тут меня как прорвало. Столько лет молчала, копила в себе... И выплеснула все.
Нина закрыла лицо руками, и ее снова затрясло.
- Я ему крикнула... Господи, прости меня, грешную... Крикнула: «Иди куда хочешь! Иди! Я уже устала вас тянуть! Всю жизнь на вас положила, а благодарности - ноль! Иди, может, без тебя легче станет!»
Она посмотрела на меня, и в глазах ее была такая бездна отчаяния и вины, что мне стало страшно.
- А он, Семёновна... он побледнел весь. Ни слова не сказал. Взял свой рюкзак, посмотрел на меня так... будто я чужая совсем. И ушел. Дверью даже не хлопнул. Просто тихо прикрыл за собой. И тишина эта... она страшнее любого крика. А Светочка из комнаты выбежала, увидела, что брат уходит, и ко мне жмется, плачет: «Бабушка, зачем ты его прогнала?..» А я стою, как истукан, и слова сказать не могу. Потому что сама не знаю - зачем. Устала, Семёновна. Ох, как же я устала...
Я сидела рядом, гладила ее по спине и понимала, что нет у меня таких таблеток, чтобы эту боль унять. Это боль, которую не йодом мазать, не бинтом перевязывать. Она внутри, в самой душе, и корни пустила глубоко. Самые страшные слова мы говорим не врагам, нет. Мы их говорим тем, кого любим больше жизни. Говорим от усталости, от бессилия. А потом эти слова жгут нас изнутри до конца дней.
Вдруг за окном сверкнуло, и почти сразу громыхнуло так, что стекла в медпункте задрожали. Хлынул ливень. И в тот же миг свет в лампочке моргнул и погас. Всё Заречье погрузилось во мрак.
- Батюшки! - всполошилась Нина. - Свет отключили! А Светочка же одна дома!
Она вскочила, забыв про свою боль. В глазах снова плеснулась тревога.
- Пойду я, Семёновна. Спасибо тебе.
- Да куда ж ты в такую темень, Нина!
- Не могу я иначе...
Она накинула плащ и шагнула в ревущую ночь.
Прошел, может, час. Гроза ушла дальше, но дождь все лил. Я уже заперла медпункт и собиралась домой, как увидела во тьме огонек. Одинокое окошко светилось в доме Галкиных. Ровным, немигающим светом. Не от свечи. От лампочки.
Сердце у меня екнуло. Не удержалась я, накинула свою старую куртку и побрела по раскисшей дороге к их калитке. Чем ближе подходила, тем отчетливее слышала сквозь шум дождя мерное, натужное тарахтение. Работал старый генератор.
Дверь в дом была не заперта. Я тихонько вошла в сени. На кухне горел свет. За столом сидели все трое: Нина, Света и Кирилл. Перед ними - три чашки с чаем, от которых шел пар, и блюдце с малиновым вареньем. Кирилл был в сухой отцовской фуфайке, его мокрая одежда висела на стуле у печки.
Они молчали. Не было ни криков, ни упреков, ни слезных извинений. Просто сидели в этом маленьком круге света посреди темной, промокшей деревни. Кирилл медленно помешивал ложечкой в чашке. Нина смотрела на его руки, большие, в ссадинах и масле от генератора, и губы ее чуть заметно дрожали. А Света смотрела то на брата, то на бабушку, и в глазах ее, повзрослевших от горя, было тихое облегчение.
Кирилл не ушел. Он шел по темной дороге, прочь от своей жизни, и когда погасли огни во всей деревне, он просто понял. Понял, что уйти - это не просто собрать рюкзак. Уйти - это оставить самых родных в темноте. Без света. Без мужской руки, которая одна может заставить тарахтеть этот старый, ржавый кусок железа, дающий тепло и свет. Уйти означало, что ее слова «устала тянуть» станут правдой. Она останется одна...
И он повернул назад. Не потому что простил. Может, и не простил еще в ту минуту. А потому что понял не мог иначе.
Я тихонько прикрыла дверь и ушла, чтобы не нарушать их тишину. Она была важнее любых слов.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.