Воспоминания о жизни в СССР иногда накатывают волной – яркой, шумной, с привкусом чего-то навсегда ушедшего. Однажды, будучи страховым агентом, отправилась я на завод – предложить полисы, а заодно оформить заявление на возмещение ущерба одной работнице. Та ехала из деревни на электричке, столкнувшейся с дрезиной, и получила перелом руки.
Но застраховать в тот день никого не удалось. Едва я ступила в цех, меня окутало напряжение – гудел он, словно растревоженный улей. Милиционеры сновали повсюду. Работники тут же, с каким-то мрачным азартом, посвятили меня в суть происшествия.
Два дня назад в химцех, где серебрили детали, явилась ревизорша из бухгалтерии – Тамара. Женщину эту знали многие: высокая, белокурая, с короткой стрижкой, всегда ярко одетая. Алый рот, приветливая улыбка. Лет тридцати пяти, незамужняя. Ревизию по серебру она завершила благополучно – баланс сошелся. И тогда, по случаю удачи, устроили они с бригадиром цеха и двумя работницами маленький «банкет» в тесной конторке.
Бригадирша достала из сейфа спирт. Развели, «причастились», закусили. Полились разговоры «за жизнь» – все свои, знакомые не первый год. Для сладости да вкуса плеснули в стаканы варенья – получился почти ликер.
В разгар беседы бригадира срочно вызвали в цех. Колба с «огненной водой» опустела. А Тамара, подогретая выпивкой, требовала продолжения, прямо как Иван Васильевич в кино. Ревизору отказывать не смели – ведь это она покрывала их маленькие личные дела: серебрение колечек, сережек, цепочек за счет завода, списывая недостачу.
Одна из женщин полезла в сейф – ключ торчал в замке. Вытащила на половину полную прозрачную канистру. Опытные руки развели содержимое привычной пропорцией – дело знакомое. Разлили по стаканам. Тамара, как и прежде, положила ложку варенья в свой. Помешала и вдруг удивленно воскликнула:
«Ой, а варенье-то свернулось! Не прокисло ли?..»
Это были ее последние слова.
Не дожидаясь подруг, она опрокинула стакан и тут же рухнула со стула. Женщины кинулись поднимать, усаживать обратно. Но Тамара была без сознания, изо рта пузырилась пена. До больницы ее не довезли. Жалко… Жизнь только начиналась.
Позже, в отделе охраны, я видела фото той самой канистры. На ней красовалась наклейка – череп со скрещенными костями. Хранилась в ней ( как оказалось), концентрированная кислота. Но в душе я знала: наклеили этот зловещий знак гораздо позже «банкета». Все то же русское «авось», обернувшееся трагедией. Конечно, вина женщин неоспорима. Алкоголь тогда был дешев. Но халява, как водится, и уксус делает сладким.
Я вышла из завода под тяжестью увиденного. Едва стеклянные двери проходной захлопнулись за мной, первые холодные капли упали за воротник. Дождь разошелся не на шутку, зашумел ровным гулом по траве, асфальту, кустам. Я поспешно раскрыла зонт.
И вдруг небо обрушилось сплошной стеной воды. Такого ливня я не видела со времен Прибалтики, мы раньше прожили в тех краях три года. От соседнего завода выплывала широкая река людей – смена кончилась. Завороженно смотрела я на это плывущее море разноцветных зонтов. Подобное видела в юности на Уралмаше, но там «река» была поистине великой.
На остановке – толчея. Люди, спасаясь от потопа, плотно жались друг к другу под узким козырьком. Сюда стекались работники сразу трех заводов. Подошел троллейбус, набитый до отказа, и я двинулась пешком. Идти пришлось недолго под дождём: он прекратился так же внезапно, как начался. И в разрыве туч вспыхнула радуга – неполная дуга, наполовину скрытая облаками. Воздух стал чистым, влажным. Кусты, омытые ливнем, заблестели под солнцем, будто припудренные инеем. Пахнуло свежестью и… жизнью, которая брала свое.
Нужно было спешить – дома ждали сыновья-подростки, вечно голодные. Обычные хлопоты никуда не делись. Годы спустя я долго не могла отвыкнуть готовить помногу, хотя необходимость в этом отпала. Привычка – отголосок той жизни, где даже на фоне трагедии нужно было ставить на стол полноценный ужин..
***