Дождь. Он стучал по крыше катафалка так же монотонно, как стучало мое сердце – глухо, тяжело, будто отбивая последний отсчет. Гробы ведь не должны быть такими… легкими? Бабушка всегда была крепкой, несмотря на годы. А тут… будто пустота. Как и внутри меня сейчас. Пустота, замешанная на глинистой земле с кладбища и этом проклятом, вечном дожде.
Мы вернулись в квартиру. Ее квартиру. Пахло пылью, старыми книгами и… и ее духами. «Красная Москва». Всегда. Даже сейчас, сквозь запах принесенной с улицы сырости и застоявшегося воздуха. Тетя Ирина уже суетилась на кухне, громко грея чайник. Дядя Леша молча копошился с бумажками. Мама сидела у окна, смотря в серое небо, лицо – маска из мрамора. А я? Я стояла посреди гостиной. Той самой, где бабушка учила меня печь пироги, где читала сказки, где… где буквально месяц назад, крепко сжав мою руку своими теплыми, в коричневых пятнах руками, сказала: «Анечка, не волнуйся. Все устроено. Квартира – твоя. Завещание у нотариуса, копия – в сейфе. Только моя Аня тут будет жить».
И вот я тут. Но она – нет. А завещание… Оно должно было быть здесь. Сегодня. После похорон. По закону. По обещанию.
Тихий дом и громкое молчание
– Мам, – голос мой прозвучал хрипло, неузнаваемо. – А… документы? Завещание? Должны же были принести?
Мама медленно повернула голову. Глаза – пустые колодцы.
– Документы? – переспросила она, будто не понимая слова. – Ирина говорит… Говорит, что ничего не было. У нотариуса – оригинал? Может, позже…
– Позже?! – сорвалось у меня. Голос громче, чем хотелось. – Бабушка сказала! Копия! В сейфчике! Тот маленький, деревянный, у нее в спальне!
Тетя Ирина появилась в дверях кухни, подоткнув полотенце. Лицо – гладкое, без единой морщинки (благодаря усилиям косметолога и, подозреваю, недюжинной доле лицемерия). Улыбка – натянутая, как проволока.
– Анечка, родная, не волнуйся так. – Голос – бархатный, сладкий, как испорченный мед. – Все уладится. Наверное, мама передумала… Или бумаги затерялись в этой бюрократии. Ужас! Я же говорила ей – надо было все через нормального юриста, а не этого старикашку… Но ты не переживай! Мы с Лешей поможем разобраться. Квартира-то большая, одна не управишься…
«Передумала». «Затерялись». «Поможем». Каждое слово – как удар тупым ножом. Помочь? Тетя Ирина, которая за последние пять лет навестила бабушку от силы три раза? Которая воротила нос от ее «совкового» интерьера и намекала, что квартиру в этом районе давно пора продать – «пока цены не упали»? Помочь?!
– Ключ, – выдохнула я. – От сейфа. Бабушка… она отдала его мне. На всякий случай. За неделю до…
Тетя Ирина подняла тонко выщипанные брови. Искреннее удивление? Или хорошо отрепетированная игра?
– Ключ? Милая, о каком ключе? Мама ничего не говорила… А сейфчик-то старый, может, и сломан давно. Не накручивай себя. Иди, чайку попей. Остынешь совсем.
Я не пошла. Я пошла в бабушкину спальню. Сердце колотилось где-то в горле. Пустота внутри вдруг заполнилась ледяной тяжестью. Предчувствием. Плохим-плохим.
Комната. Все так же. Постель аккуратно заправлена. На тумбочке – очки в старом футляре, книжка с закладкой. И тот самый маленький деревянный сейф, встроенный в нижнюю часть шкафа. Бабушка называла его «мой банк». Туда – только самое важное. Паспорта старые, ордена деда… и копия завещания.
Я опустилась на колени. Дрожащими пальцами вставила маленький, потертый ключик. Повернула. Щелчок. Дверца открылась.
Пусто.
Совершенно. Абсолютно. Безупречно пусто. Ни бумажки. Ни пылинки. Будто кто-то тщательно вычистил, вылизал каждую щелочку.
– Нет… – шепот сорвался с губ. – Не может быть… Бабушка… она положила! Я видела! Она мне показывала!
Я перерыла все вокруг. Заглянула за сейф, под коврик, в ящики тумбочки – безумие! Где?! КТО?!
– Нашла что-нибудь? – Тот бархатный голосок прозвучал прямо за спиной. Я вздрогнула, ударившись головой о дверцу шкафа. Тетя Ирина стояла в дверях, наблюдая. В ее глазах – не любопытство. Нет. Там было что-то другое. Спокойствие? Удовлетворение? – Ну что я говорила? Пусто. Наверное, мама его куда-то переложила… Или… – она сделала многозначительную паузу, – может, и не было ничего? Может, тебе показалось, Анечка? Горе, стресс… Воображение играет.
Бархатный голосок тети Ирины и первые искры подозрения
Мне показалось? Бабушкины слова? Ее твердое рукопожатие? Вид сложенного листа, который она бережно опустила в эту самую черную дыру? Это все – воображение?!
Гнев. Он пришел внезапно. Жаркий, живой, вытесняя ледяной ужас.
– Не было?! – Я встала, не обращая внимания на боль в коленях. – Тетя Ира, вы что, совсем?! Бабушка мне прямо говорила! Показывала! Завещание было! Оригинал у нотариуса, копия – ЗДЕСЬ! И оно исчезло! Прямо сегодня! Кто-то взял!
Ее лицо оставалось гладким, как кукольное. Только уголки губ чуть дрогнули.
– Анечка, опомнись! Кто мог взять? Мы все были на похоронах! Такие обвинения… Это же неприлично! Мама только в землю легла! – Голос дрогнул, но не от горя. От возмущения. Искусственного? – Может, она сама… передумала? Уничтожила? Не хотела тебя расстраивать заранее…
Чушь! Полнейшая чушь! Бабушка не из тех, кто «передумывает» или «не договаривает». Она – скала. Честная. Прямая. Если сказала «твое» – значит твое. И точка.
– А где оригинал? – спросила я, пытаясь взять себя в руки, но голос все равно предательски дрожал. – У нотариуса? Надо ехать к нему. Сейчас же.
Тетя Ирина мягко вздохнула, будто терпя капризы ребенка.
– Конечно, конечно, родная. Завтра утром съездим. Леша узнает адрес. Но… – она сделала шаг вперед, ее духи «Шанель №5» резко перебили запах «Красной Москвы», – будь готова ко всему. Вдруг… там ничего нет? Или… оно составлено иначе? Мама могла перед смертью… ну, здраво оценить ситуацию. Ты же молодая, у тебя вся жизнь впереди, квартира тебе обузой… А нам с Лешей… возраст, здоровье… Крыша над головой нужна надежная.
Тут оно и вылезло. Надежная крыша. Для нее и ее вечно пьяненького «Леши». У меня в глазах потемнело. «Обузой». Моя бабушкина квартира, где я выросла, где каждое пятнышко на обоях – часть меня… Обуза?!
– Это МОЙ дом! – вырвалось у меня. Громко. Резко. – Бабушка так хотела!
– Хотела… – протянула тетя, и в ее глазах мелькнуло что-то жесткое, стальное. – Но факты, Аня, дорогая… Факты – упрямая вещь. Нет бумажки – нет наследства. Закон. А по закону… мы с тобой – наследники первой очереди. Вместе с твоей мамой. И если завещания нет… делится поровну. – Она повернулась к выходу. – Иди чай пить. Завтра разберемся.
Она ушла. Оставив меня одну в бабушкиной комнате. С пустым сейфом. С гудящей в висках мыслью: «Нет бумажки – нет наследства». И с нарастающим, жутким подозрением.
Кто-то взял. Кто-то украл. Или уничтожил. Сегодня. Пока мы были на кладбище. Кто имел доступ? Кто знал? Мама? Нет, она в полуобморочном состоянии. Дядя Леша? Он больше интересовался бутылкой коньяка в баре. Горничная? Она у бабушки годами, вторая мать почти… Нет. Не поверю.
Остается… Тетя Ирина. С ее бархатным голоском, гладким лицом и внезапным беспокойством о «надежной крыше». Она приехала раньше всех. Говорила, что хотела помочь с цветами… А одна ли она была в квартире?
Надо было действовать. Сейчас. Пока следы не остыли. Пока она не успела что-то еще подстроить. Но как? Куда смотреть? Что искать?
Я опустилась на бабушкину кровать, вцепившись пальцами в старое лоскутное покрывало. Запах «Красной Москвы» стал слабее. Перебитый «Шанелью». Как символ. Наследие против вторжения. Правда против лжи.
И вдруг… взгляд упал на бабушкину тумбочку. На книгу с закладкой. Это был не роман. Это был старый, потрепанный ежедневник. Бабушка вела его годами. Записывала все: траты, телефоны, рецепты… и важные даты. Может… может там есть что-то? Намек? Запись о встрече с нотариусом? О передаче копии?
Сердце застучало с новой силой. Надежда? Или предчувствие новой ловушки? Я потянулась к ежедневнику. Кожа обложки была шершавой, теплой от прикосновений. Открыла на закладке…
Дневник с позолотой и запахом тайн
...это была не закладка. Это была фотография. Старая, пожелтевшая. Бабушка молодая, улыбающаяся. Рядом с ней – мужчина. Не дед. Совсем не дед. Красивый, с открытым лицом, в военной форме, но не советской… Трудно разобрать. А на обороте… дрожащий почерк бабушки: «Костя. Львов. 44-й. Никогда не простила себе. Тайна умирает со мной».
Что?! Костя? Львов? 1944? Военная форма… Какая тайна? При чем тут завещание? И почему «никогда не простила себе»?
Я лихорадочно перелистывала страницы. Искала даты, имена. И вот… запись, сделанная всего три месяца назад, дрожащей рукой: «Ирина опять клянчила деньги. Говорила, Леша влип. Опять. Напугала. Сказала… сказала, знает про Костю. Про Львов. Как?! Откуда?! Не может быть! Поклялась молчать, если помогу… Дала последнее. Но боюсь. Боюсь, она не остановится. Надо защитить Аню. Квартира – только ей. Завещание – железно. Копию в сейф. Оригинал у Петровича. Пусть Ирина попробует сунуться!»
Тетя Ирина. Шантаж. Про какого-то Костю. Про Львов. Военное время. Бабушка боялась ее. Боялась за меня. За квартиру.
Значит… она не просто украла завещание. Она ШАНТАЖИРОВАЛА бабушку при жизни! А теперь… теперь устранила последнее доказательство моих прав. Потому что без бумаги… ее слово против моего. И ее «знание» какой-то страшной бабушкиной тайны – теперь козырь.
Холодный пот выступил на спине. Это было не просто воровство. Это была война. Грязная, подлая война за квадратные метры, замешанная на старых, темных секретах.
Я сжала ежедневник в руках. Бумага хрустела. Бабушкин запах духов смешался с запахом страха и… решимости. Нет, тетя Ирина. Не получится. Ты забрала бумагу? Хорошо. Но я нашла кое-что поинтереснее. Твой козырь? Я его обнулю. Я узнаю, что за тайна висит над бабушкой. Узнаю, как ты об этом прознала. И я найду способ доказать, что завещание БЫЛО. Что ты его УКРАЛА.
Даже если мне придется раскопать прошлое с лопатой. Даже если это прошлое окажется минным полем.
Я вышла из спальни. Тетя Ирина сидела в гостиной, изящно попивая чай. Она бросила на меня оценивающий взгляд.
– Ну что, успокоилась немного? Нашла что-нибудь… интересненькое? – Ее голос был сладок, как сироп, но глаза… глаза сканировали меня, как рентген.
Я сделала шаг вперед. Прямо к ней. Ежедневник – горячий комок – за спиной.
– Успокоилась, тетя, – сказала я, и мой голос звучал удивительно ровно. Спокойно. – И да. Кое-что нашла. Очень… познавательное. Особенно про Львов. И про одного Костю. 1944 год. Напоминает о чем-то?
Эффект был мгновенным. Бокал с чаем задрожал в ее руке. Чай расплескался на идеально отглаженные брюки. Гладкая маска на лице дала трещину. В глазах мелькнул чистый, животный страх. И… злоба.
– Что?! Что ты несешь?! Какие глупости! – Она резко встала. – Не выдумывай ерунды! Горе… оно тебе мозги отшибло!
– Может быть, – я улыбнулась. Холодно. – А может, мозги как раз начали работать. Очень хорошо работать. Мы же завтра к нотариусу? Отлично. Я уже жду не дождусь. И… тетя Ира? – Я наклонилась чуть ближе, понизив голос до шепота. – Береги свою «надежную крышу». Мало ли что. Вдруг правда вылезет? Как черт из табакерки. Или… как скелет из шкафа. Бабушка, знаешь, всегда говорила – тайное всегда становится явным. Особенно если его… немножко подкопать.
Я повернулась и пошла к выходу. Не оглядываясь. Спиной чувствовала ее взгляд – тяжелый, ненавидящий, испуганный. Пустота внутри заполнилась до краев. Ледяной яростью. Жгучим желанием докопаться до правды. И… страхом. Потому что я только что ткнула палкой в осиное гнездо. И теперь осы проснулись.
Игра началась. Ставка – мой дом. Моя память о бабушке. И, возможно, честь человека, которого я любила больше всех на свете. А противник… коварный, безжалостный и вооруженный какой-то страшной тайной.
Но я не отступлю. Не имею права. Бабушка доверила мне это. И я найду ее завещание. Или… создам такое неопровержимое доказательство его существования и воровства, что тете Ирине не поможет ни один адвокат. Даже если мне придется спуститься в самые темные уголки прошлого. Оно здесь. В этой квартире. В этом дневнике. В страхе тети Ирины. Я чувствую это.