Дождь. Он стучал по подоконнику больничной палаты, как назойливый телеграфист, выбивающий один и тот же ужасный код. Тик-так. Тик-так. Время текло сквозь пальцы, песок в моих личных, безнадежно перевернувшихся часах. И только один звук перекрывал этот монотонный стук – тихое, прерывистое дыхание моей Анечки. Каждый вдох – крючок, впивающийся в сердце. Каждый выдох – напоминание: счет идет на дни. Часы, может быть.
– Мама?
Хриплый шепот. Глаза, слишком большие для исхудавшего личика, смотрели на меня сквозь пелену боли и лекарств.
– Я тут, солнышко. Тут.
Сжимаю ее крошечную ладошку. Холодную. Как будто жизнь уже начала медленно отступать. Нет. Нет-нет-нет! Я вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг. Но круг был дырявый. Дыра зияла размером в три миллиона рублей. Сумма, выбитая на моем внутреннем экране цифрами из ада. Цена операции. Цена ее будущего. Цена моего дыхания.
Все было перевернуто. Продано. Заложено. Друзья? Развели руками. Родня? Помогла, чем могла – каплей в этом океане отчаяния. Банки? Смотрели на мою измученную тень, на мою работу учителя младших классов (о, святая ирония!) как на что-то несерьезное. Риск слишком велик, извините. Анечка тем временем угасала. Буквально. На глазах.
И тогда… тогда в моем мозгу, сжатом тисками паники, вспыхнуло одно-единственное имя. Одно-единственное лицо. Холодное. Надменное. Искаженное ненавистью. Его. Максим. Бывший муж. Отец Ани. Который вот уже пять лет как вычеркнул нас обеих из своей жизни. Бизнесмен. Успешный. Богатый. Три миллиона для него – разменная монета. Но… попросить его? После всего? После той лютой грязи, что вылил на меня в суде? После того, как клялся, что лучше умрет, чем даст мне хоть копейку? Унижение. Глубочайшее, смачное, плевок в собственную гордость. Но что гордость, когда твой ребенок задыхается в твоих руках?
Отчаяние: Когда стучишь во все двери, а ключ – у самого страшного человека
Решение созрело, как гнойник. Больно. Страшно. Унизительно. Но иного выхода не было. Никакого. Я мысленно репетировала слова. Умоляющие? Да. Ползающие на коленях? Готова. Лишь бы… лишь бы он услышал. Услышал не меня – услышал бы хриплое дыхание своей дочери.
Его офис. Стекло и хром. Холодный блеск успеха, от которого мороз по коже. Меня встретила секретарша – эталон ледяной вежливости. Взгляд скользнул по моему поношенному пальто, по сумке, купленной в счастливые времена, по лицу, на котором бессонные ночи и слезы вырезали свои безжалостные узоры.
– Господин Волков вас примет через пятнадцать минут. Пожалуйста, присядьте.
Пятнадцать минут в этом аду ожидания. Каждая секунда – игла под ногтем. Я смотрела на дверь в его кабинет. Тяжелую, дубовую. Как дверь в усыпальницу моей надежды. Вспоминала его последние слова пять лет назад, брошенные мне в лицо у здания суда: "Ты – грязь под ногами. Никогда больше не смей показываться мне на глаза. И дочь… дочь твоя. Не моя кровь после того, что ты натворила!" Ложь. Гнусная, подлая ложь, которую он сам же и сочинил, чтобы выиграть дело. Чтобы не платить. Чтобы наказать.
Дверь открылась. Выходил какой-то важный вид, сияющий от самодовольства. Секретарша кивнула:
– Проходите.
Ноги стали ватными. Сердце – бешеным молотком в груди. Вошла.
Он сидел за огромным столом. Не поднял головы. Листал бумаги. Все тот же. Время добавило ему солидности, морщинки у глаз, но не тронуло главного – этого ледяного, пронизывающего взгляда. Взгляда хищника. Когда-то этот взгляд зажигал во мне огонь. Теперь – только обжигал холодом.
– Ну? – бросил он, наконец подняв глаза. – Удивлен. Не думал, что ты осмелишься.
Голос. Как скрежет металла по льду. Все мое репетированное красноречие сжалось в комок где-то под сердцем. Горло перехватило. Слова рвались наружу рваными, жалкими клочьями.
– Максим… прости… я… я не знала, куда идти… Аня…
– Аня? – он нарочито медленно отложил ручку. – Что с… твоей дочерью?
Удар. "Твоей". Отделяя. Отчуждая. Я сглотнула ком. Слезы предательски застилали глаза. Нет, плакать нельзя! Не перед ним!
– Она… очень больна. Серьезно. Нужна операция. Срочно.
Он молчал. Смотрел. Как будто изучал редкий, но неприятный экспонат.
– И? – одно слово. Как пощечина.
– Нужны деньги, Максим! Очень большие! Три… три миллиона! Я… я везде пыталась… – голос срывался, предательски дрожал. – Никто не дает… Банки… Никто… Она умрет, Максим! Понимаешь?! Умрет! Если не помочь сейчас!
Выпалила. Всю правду. Весь свой ужас. Весь стыд. Унижение было полным. Я стояла перед ним – разбитая, затоптанная, готовая на все. На любые его условия. Лишь бы…
Встреча с Демоном Прошлого: Холодный блеск офиса и горячие слезы отчаяния
Он откинулся в кресле. Сложил пальцы домиком. Смотрел на меня. Минута тянулась вечностью. Тишина в кабинете была звенящей, густой, как смог. Я слышала, как бьется мое сердце. Гулко. Глухо. Как молот по наковальне отчаяния. Вот оно. Сейчас. Сейчас он начнет. Начнет вспоминать. Обливать грязью. Наслаждаться моим положением. Говорить, что это – карма. Что я заслужила. Я внутренне сжалась, готовясь к удару. Готова была выслушать все. Все. Лишь бы в конце… лишь бы…
Он медленно потянулся к верхнему ящику стола. Открыл. Достал… не пачку денег. Не чековую книжку. А один-единственный лист бумаги. Аккуратно сложенный. Положил его на край стола, ближе ко мне. Пальцы его – длинные, ухоженные, когда-то ласкавшие – сейчас выглядели как щупальца хищника.
– Распишись на этом, – произнес он. Голос был ровным. Без эмоций. Как будто диктовал секретарше расписание встреч.
Мир сузился до этого листа. До его холодного, белого сияния на полированном дереве стола. Что это? Отказ? Кабальный договор? Признание во всех грехах? Приговор? Рука дрожала, когда я протянула ее. Взяла лист. Бумага казалась ледяной. Развернула. Мелькнули строчки. Юридические термины. Знакомые… страшно знакомые…
Это был… договор. Старый. Очень старый. Тот самый. О признании недействительным и аннулировании… моего требования к нему. По решению суда. Пять лет назад. Того самого суда, где он назвал меня грязью. Где он клялся, что лучше умрет, чем заплатит мне мои же деньги – долю от проданной когда-то совместной квартиры, которую я вложила в его первый бизнес. Деньги, которые по решению суда он обязан был мне вернуть. Но не вернул. Увернулся. Сфабриковал историю. И вот они. Этот договор. Где я должна была отказаться от них. Добровольно. Расписаться. Поставить крест на последнем, что у меня было от прошлой жизни. На справедливости. На вере в закон. На своем достоинстве.
В глазах потемнело. Комната поплыла. Я ухватилась за край стола, чтобы не упасть. Так вот оно. Цена. Цена жизни моей дочери. Мое окончательное, публичное, документально заверенное унижение. Отказ от последнего клочка правды. Расписаться в том, что он был прав. Что я – врунья. Алчная. Что заслужила все это. Горечь подкатила к горлу. Едкая. Обжигающая. Я подняла на него глаза. Сквозь пелену слез. В них была ненависть? Да. Была. Но больше – безысходность. Лютая, звериная безысходность матери, загнанной в угол.
– Хорошо, – прошептала я, голос чужим, хриплым эхом отозвался в тишине. – Хорошо, Максим. Я подпишу. Сейчас. Сейчас подпишу. От всего откажусь. От денег. От правды. От всего! Только… – я задохнулась, пытаясь выдавить последнее, самое главное. – Только спаси ее. Пожалуйста. Спаси Аню.
Я потянулась к его дорогой ручке, лежащей на столе. Пальцы не слушались. Дрожали. Как в лихорадке. Вот сейчас. Сейчас я поставлю эту жалкую закорючку, которая перечеркнет меня. Но спасет ее. Стоит ли? О Боже, да! Стоит! Все стоит!
Контракт Души: Подпись, которая перевернула все
Рука с ручкой зависла над бумагой. Над строкой для подписи. Эта черта казалась пропастью. В которую я шагаю добровольно. Навсегда. Я собрала всю волю. Вдохнула. Глубоко. И…
– Брось.
Тихий голос. Не холодный. Не злой. Просто… тихий. Усталый?
Я замерла. Не понимая. Подняла глаза.
Он сидел, смотря не на меня, а куда-то в окно, за которым лил тот же бесконечный дождь. Лицо его… было другим. Не знакомым. Натянутым. Без привычной маски презрения. Что-то дрогнуло в уголке губ. Что-то промелькнуло в глазах – слишком быстро, чтобы понять. Боль? Раскаяние? Усталость от собственной ненависти?
– Брось эту дурацкую бумагу, – повторил он, все так же глядя в окно. Голос был чуть громче, но все таким же… странным. Неузнаваемым. – Этот старый хлам. Я его нашел… перебирая архив. Думал, тебе пригодится как напоминание. О том, какая ты… – он запнулся, будто слово застряло в горле. – …какая мы оба были дураки.
Он медленно повернул голову. Взгляд его встретился с моим. И в нем не было ни льда, ни ненависти. Была… пустота? Или что-то еще, глубоко запрятанное, что только сейчас пробилось сквозь толщу лет и злобы.
– Три миллиона? – спросил он уже ровнее. – На операцию? Сейчас?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Что происходит? Игра? Новая пытка?
– Я оформлю перевод. Сейчас же. На счет клиники. Он потянулся к телефону. Не к той ручке, что лежала передо мной. А к внутреннему. Нажал кнопку. – Алло, Ирина? Срочно. Оформи перевод. Клинике "Кардиоцентр". Три миллиона. На операцию Ане Волковой. Да. Волковой. Срочно. Без задержек. Положил трубку. Потом… сделал то, чего я не ожидала даже в самых безумных снах. Он встал. Подошел ко мне. Не вплотную. Но близко. Очень близко. И… положил руку мне на плечо. Легко. Неуверенно. Как будто боялся обжечься или сломать что-то хрупкое.
– Забирай все, – сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде было что-то невероятное, немыслимое. Что-то, что я не видела много-много лет. – Забирай все, что нужно. Все деньги. Все врачи. Все. Только… спаси ее. Пожалуйста. Спаси мою дочь.
"Мою дочь". Эти два слова прозвучали как гром среди ясного неба. Точнее, среди этого бесконечного дождя. Они перевернули все. Весь мой мир. Весь его мир, наверное, тоже. Это не был договор. Это было… что? Капитуляция? Нет. Прозрение? Возможно. Или просто… пробуждение от кошмара длиною в пять лет? Я не знала. Я стояла, чувствуя тепло его руки на своем плече (руки, которая пять лет назад только указывала на дверь), и смотрела в его глаза. В них больше не было врага. Там был… человек. Напуганный. Сбитый с толку. Отец. Чья дочь умирает.
Слезы хлынули потоком. Не слезы унижения. Не слезы отчаяния. Это были слезы… облегчения? Шока? Невероятной, невозможной надежды? Я не могла говорить. Только кивала. Беспомощно. Искренне. А за окном, как назло, дождь вдруг стих. И сквозь рваные тучи пробился первый луч солнца. Он упал на пол кабинета. Золотой. Теплый. Как обещание. Обещание того, что каким-то невероятным, чудовищным и прекрасным образом, эта унизительная просьба не просто спасет одну жизнь. Она, возможно, только что дала шанс на жизнь – двум изломанным судьбам. Начало было ужасным. Но ответ… ответ изменил все.