Сегодня мы беседуем с Ремусом Люпином, оборотнем, учителем, Мародёром и членом Ордена Феникса. Мы поговорим и о его болезни, и о школьной дружбе. Конечно, поговорим о любви к Тонкс и о сложных эмоциях, которые вызывал у Ремуса этот союз.
Важно - структура интервью
Во-первых, я видоизменяла некоторые вопросы читателей. Надеюсь, без потери смысла.
Во-вторых, вопросы от каждого читателя находятся в каруселях за картинками.
Мои реплики и вопросы выделены жирным.
Приступим к интервью
Здравствуйте Ремус. Спасибо, что нашли время встретиться. Не будете против интервью?
Здравствуйте.
Улыбка чуть усталая, но искренняя
Нет, не против. Я не самый охочий до разговоров человек, но... если это поможет кому-то лучше понять, кем мы были и что пережили - я готов. Спрашивайте.
Я понимаю, вам пришлось жить под постоянным грузом осознания своей "пушистой проблемы". Расскажите...
Как менялось ваше отношение к ликантропии в течение жизни?
С того момента, как вы узнали о болезни и до того тяжёлого разговора с Гарри на Гриммо в 1997 году. Возможно, это объяснит людям многое - в том числе, то, как вы исчезли из жизни Гарри, едва появившись и став учителем.
Ремус медленно кивает, взгляд его уходит куда-то в сторону, будто он возвращается в прошлое, тёмное и тихое
Да… Вы правы. Это действительно многое объясняет. И если вы готовы слушать - я попробую рассказать.
Когда я был маленьким, я, как и любой ребёнок, не понимал, что именно со мной случилось. Помню, как отец сидел у моей кровати, не смея смотреть мне в глаза. Как мама гладила меня по голове, будто пыталась вычеркнуть ночной кошмар своей нежностью. А потом - годы страха. Страха не перед тем, что со мной будет, а перед тем, кем я стану. Волк не живёт рядом с человеком. Он прячется. Его сторонятся. Его боятся. И ему это передаётся.
Сначала ты боишься себя. Потом - других. А потом учишься прятать это так глубоко, что сам перестаёшь верить, что ты достоин чего-то большего, чем опасливая жалость.
Хогвартс… Хогвартс стал для меня чудом. Местом, где впервые кто-то - Альбус Дамблдор - посмотрел на меня и не увидел угрозу. Он увидел ребёнка. Это было как глоток воздуха для утопающего.
А потом появились Джеймс, Сириус, Питер. Они не просто приняли меня - они нарушили правила ради меня. Они стали анимагами, чтобы я не был один в полнолуние. Это было дружбой на грани безумия. А для меня - исцелением.
Я впервые чувствовал, что, может быть… может быть… я не чудовище. Что, может, есть во мне что-то человеческое.
Но... всё это строилось на молчании. Я никогда не говорил об этом вслух. Я научился прятать - за иронией, сдержанностью, иногда просто за тишиной. Люди не любят, когда ты напоминаешь им о звере. Даже если ты сам - его первый узник.
И Гарри... Гарри был сыном Джеймса. Он был напоминанием о всём - о дружбе, которую я потерял, о юности, которую мы сожгли в огне войны, о мальчике, который вырос без отца, потому что мы не сумели уберечь его.
Мне было страшно подходить ближе. Страшно быть рядом, привязаться… и снова исчезнуть. Потому что кто я такой? Больной, бездомный, живущий на случайных подачках, даже место в обществе держится на волоске…
А потом...
горечь появляется в голосе
... потом Гарри кричал на меня. На Гриммо, когда я хотел бежать. Когда я… оставлял Тонкс. Оставлял своего будущего сына. Потому что всё во мне кричало, что я не должен быть рядом. Что я - угроза. Что проклятие нельзя передавать по наследству.
И вот тогда… да. Тогда он оказался прав. Он видел, что я был трусом. Что я, прожив полжизни под тяжестью своей "пушистой проблемы", всё ещё позволял ей диктовать, кто я.
Это был удар. Но, может быть, именно такой и нужен был, чтобы я вернулся. К Тонкс. К надежде. К тому, кем хотел бы быть не волком, не проклятием, а отцом.
И всё равно я снова исчез. Я умер. Мы с Тонкс погибли, оставив Тедди.
Иногда я думаю - смог ли я за то короткое время изменить в себе достаточно, чтобы он потом мог гордиться тем, кем был его отец? Или всё, что я успел, - это умереть чуть храбрее, чем жил?
Как вам видится справедливое законодательство в отношении ликантропов?
С учётом того, что среди ликантропов гораздо больше Фенриров, чем Ремусов.
И с учётом того, что даже вы однажды забыли принять зелье в полнолуние.
Ремус откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. Говорит медленно, очень серьёзно
Сложный вопрос. И - честный.
Вы правы. Большинство оборотней - не такие, как я.
И вы правы: даже я однажды стал угрозой. Забыл зелье. Забыл запереться. Это могло закончиться трагедией. И это не «маленькая ошибка» - это именно то, почему нас боятся. И почему я, будучи оборотнем, всё равно поддерживаю необходимость строгих мер контроля.
Но… вот в чём парадокс.
Мы не волки. Мы люди. И каждый человек рождается с выбором. А вот волчья природа этот выбор крадёт - на время, каждый месяц. И если ты не принимаешь меры - зелье, изоляция, контроль - ты отдаёшь волку не только себя, но и чужую кровь.
Вот где грань проходит - между заболевшим и убийцей.
Справедливое законодательство? Я скажу вам, каким оно должно быть.
Оно должно различать тех, кто старается контролировать болезнь, и тех, кто использует её как предлог для жестокости.
- Если человек зарегистрирован, принимает зелье, проходит обязательную изоляцию и сотрудничает с органами безопасности - он должен иметь права. Доступ к работе, медицине, жилью.
- Если человек сознательно игнорирует меры, превращается среди людей, прячется, заражает - это уже преступление, и обращаться с ним нужно как с преступником, не как с жертвой.
Сейчас же, боюсь, всё иначе.
Многие оборотни, особенно молодые, вынуждены идти к Фенриру и подобным ему, потому что общество первым отвернулось от них. Работы нет. Друзей нет. Пособий нет. И когда тебе восемнадцать, ты беден, проклят, и все смотрят на тебя, как на заразу - Сивый кажется почти спасителем. Он предлагает принадлежность. Гордость. Силу. Месть.
Пауза
А потом ты уже не возвращаешься. Уже сам становишься хищником.
Я сохранил в себе человека благодаря зелью, друзьям и Дамблдору. А если бы у меня не было ни того, ни другого?
Я скажу так:
Закон должен быть строг к угрозе, но сострадателен к человеку, который не выбирал быть зверем. А ещё - он должен давать путь к возвращению.
Что случилось с вашими родителями?
Они были живы на момент поступления Гарри в Хогвартс?
Мои родители…
Да, они были живы, когда Гарри поступил в Хогвартс. Хотя - уже стары, и здоровье их было подорвано. Особенно у отца.
Отец, Лайалл Люпин, был учёным - магозоологом. Он посвятил свою жизнь изучению тёмных существ. Иронично, правда? Именно его работа стала причиной моей участи: он встал на пути Фенрира Сивого, слишком смело высказался о его сущности, и… тот отомстил, укусив меня, ребёнка.
Я думаю, отец никогда себе этого не простил. Он обвинил себя, а я... я чувствовал это. Он был рядом, любил меня, оберегал - но в его глазах всегда было это «если бы» - если бы он промолчал.
Мама, Хоуп Люпин, была сильной женщиной. Она… держала нас всех. Когда отец терялся в самоугрызениях, когда я терялся в боли и страхе, она находила слова.
Было сложно. Мы переезжали. Скрывались. Она работала, где только могла. Мы жили очень скромно.
Она не боялась меня. Никогда.
И это, наверное, единственное, что удерживало меня от того, чтобы возненавидеть себя окончательно.
К моменту, когда я стал преподавателем в Хогвартсе, отца уже не было в живых. Он умер за пару лет до того - болезненно, тихо, почти безвестно.
Мама… жила. Я нечасто её видел. Я стыдился своего положения - без работы, без будущего, скитающийся оборотень. Писал ей письма. Она отвечала. Всегда тепло. Когда я получил место в школе - она плакала. Сказала, что впервые за долгие годы чувствует, будто проклятие отступило.
Ремус замолкает, и в его глазах — усталость, вперемешку с нежностью.
Я думаю… если бы она дожила до свадьбы с Тонкс… если бы увидела Тедди…
Но она ушла в последние месяцы войны. Не от тьмы - от старости и одиночества. Я так и не успел попрощаться.
Вот что случилось с моими родителями.
Они были не герои. Просто люди, которые любили меня, несмотря ни на что.
Когда вы учились в Хогвартсе, то гуляли под луной с друзьями-анимагами.
Понимали ли вы, школьники, что ваши вылазки в полнолуние ставят под угрозу не только окружающих, но и профессора Дамблдора?
Того, кто дал вам шанс учиться в школе, рискнув своей должностью и репутацией?
Ремус смотрит прямо перед собой, но не на собеседника. Его пальцы сцеплены, и видно, как они слегка дрожат. Он не сразу отвечает — будто собирает в себе мужество признать то, от чего всю жизнь старался отводить взгляд.
Да.
Но - не сразу.
Когда всё только началось, когда Джеймс, Сириус и Питер впервые открылись мне… я был потрясён. Удивлён. Потрясён - и безмерно счастлив.
Вы понимаете? Я всю жизнь считал, что в полнолуние мне суждено быть зверем в одиночестве.
А тут - они. Рядом. Не сбежали. Не отвернулись. Освоили анимагию, чтобы не бросать меня. Это был безумный подарок, как свет в темнейшую ночь.
И именно потому - я малодушно не хотел думать о последствиях.
А потом начались вылазки. Ночные прогулки по Хогсмиду, пробежки по лесу, озеру, по берегу…
Мы были Мародёры, непобедимые, бесстрашные. Я - не проклятие, а вожак стаи. Да, я не помнил всего, что делал в волчьей форме - но я чувствовал себя менее опасным рядом с ними.
Возможно, это была иллюзия.
Нет, скорее всего - именно иллюзия.
Был ли это риск для окружающих? Да.
Риск для Дамблдора? Абсолютно.
Он принял меня в Хогвартс, нарушив правила и законы. Он выстроил целую систему - Визжащую хижину, туннель, Иву - чтобы держать в узде мою природу.
А я - пусть и не один - каждое полнолуние предавал его доверие.
Ремус опускает голову, голос становится тише:
Я оправдывал себя.
Тем, что держусь в лесу. Что друзья - анимаги, и я не нападаю на них. Что никому не причинил вреда.
Но правда в том, что я хотел чувствовать себя нормальным, и ради этого готов был смотреть в другую сторону.
Когда Снейп узнал… когда Сириус, играясь, чуть не отправил его к оборотню... Тогда я по-настоящему понял, чем мы рисковали. И я испытал ужас. Не за себя. За Альбуса. За школу.
Если бы кто-то пострадал - всё бы рухнуло.
Моё пребывание в Хогвартсе, доверие, репутация Дамблдора, его борьба за «инаких» - всё бы исчезло в одно мгновение.
Он поднимает взгляд, в нём теперь - горечь, но и зрелость.
Это был эгоизм. Обёрнутый в дружбу, в тепло, в лояльность и миллионы самооправданий.
Но всё равно - эгоизм.
Я не жалею, что у меня были друзья.
Но я сожалею, что не остановил нас раньше. Что не понял цену, которую могли заплатить другие.
Когда вы работали учителем в Хогвартсе, вы в любой момент могли рассказать Дамблдору о тайне Сириуса Блэка - его анимагии.
Почему даже после проникновения Блэка в школу вы не рассказали Дамблдору, что тот - анимаг?
Потому что... я боялся.
Не только за Сириуса. А - за всех нас.
И, в первую очередь, за себя.
Когда стало известно, что Сириус сбежал, всё во мне перевернулось.
Я помню ту первую ночь, когда услышал новость - меня словно окатили ледяной водой. Я не мог понять: неужели всё было правдой? Он действительно предал? Он сдал Лили и Джеймса? Он убил Питера? Он был тем, кого я любил - и тем, кого я должен теперь ненавидеть?
Но потом…
Потом я начал вспоминать детали, которые не складывались. Слишком много неясного. Слишком много нестыковок. И тогда - мне стало ещё страшнее.
Потому что если Сириус не виновен, а я - поверил в его вину и ничего не говорил все эти годы, значит, я предал его. Я отказался от него. Я выбрал молчание, когда должен был искать правду.
Теперь о главном.
Почему я не сказал Дамблдору, что Сириус - анимаг?
Потому что, сказав это, я бы раскрыл не только его тайну, но и свою. И Джеймса. И Питера.
Мы не регистрировались. Мы нарушили закон.
Дамблдор, быть может, и догадывался о чём-то - но никогда не спрашивал напрямую, возможно, по своему обыкновению: позволял людям прийти к истине сами. И прийти к нему с признанием.
Если бы я тогда раскрыл правду, я боялся, что лишусь работы, что подставлю Дамблдора, что вынужден буду признаться в том, как мы - ещё школьниками - нарушали всё, что он ради меня выстроил. А ещё - и это, возможно, самое постыдное - я не был уверен, что Сириус невиновен.
В глубине души я хотел верить, что он невиновен, но страха было больше.
Ремус чуть качает головой, голос становится более твёрдым:
Это была ошибка. Я слишком долго ждал. Я слишком долго молчал, когда должен был говорить. Но когда я наконец узнал правду - когда мы столкнулись в Визжащеё хижине, когда маска рухнула - я снова стал тем, кем был когда-то.
Другом.
Тем, кто верит - несмотря на тьму, несмотря на страх, несмотря на прошлое.
Я не горжусь этим выбором молчания.
Но и не отрекаюсь от него.
Хоть на это я нахожу в себе силы.
Мы точно знаем, что чаще всего ликантропией заражаются через укус обращённого оборотня.
Какие вообще есть способы заражения ликантропией?
Только укус? Или, может, половые контакты тоже? Были ли исследования на эту тему?
Ремус откидывается назад, на его лице - смесь неловкости и серьёзности. Он поправляет мантию, словно давая себе время подобрать слова. Когда он начинает говорить, в голосе звучит спокойствие преподавателя, привыкшего отвечать на деликатные вопросы с уважением и точностью.
Да, вы затронули тему, которую магическое общество чаще обходит стороной.
Официально признанным способом передачи ликантропии остаётся укус в форме оборотня во время полного превращения - то есть в полнолуние.
Это критически важно: оборотень в человеческом обличье не передаёт болезнь, даже если, скажем, слюна или кровь попадут на человека.
Волк заразен только в звериной форме, и только в определённые часы.
О заражении другими путями вопрос обсуждался.
Особенно - после Первой войны, когда среди выживших оборотней начались случаи романтических и сексуальных связей. Некоторые из них - вполне публичные, как, впрочем, и моя собственная с Дорой.
На сегодняшний день:
- Нет подтверждённых случаев, в которых половой контакт сам по себе стал причиной передачи ликантропии.
- Были экспериментальные исследования - закрытые, малодоступные, не всегда этичные по методологии - но даже они не выявили следов инфекции в крови или других биологических жидкостях оборотня вне полнолуния.
- Тем не менее, Магомедицинский совет Великобритании долгое время официально не рекомендовал оборотням вступать в половые отношения с неинфицированными - из соображений предосторожности, страха и политической целесообразности, а не на основе реальных данных.
Теперь о наследовании болезни.
Отдельный вопрос, вызывающий у многих тревогу: может ли ребёнок, рождённый от оборотня, унаследовать болезнь?
Ответ - нет, не в прямом смысле.
Ликантропия - это не генетическое заболевание.
Но…
Ремус сжимает пальцы
…вопрос остаётся чувствительным.
В некоторых случаях у детей таких родителей наблюдали:
- повышенную чувствительность к лунным фазам,
- трудности с управлением магией в полнолуние,
- повышенную агрессию в подростковом возрасте.
Но всё это - не ликантропия, а скорее последствия магической нестабильности, которую можно корректировать, если ребёнок растёт в любви и безопасности.
Он поднимает взгляд, твёрдый и ясный:
Мой сын, Тедди, не оборотень. И никогда им не был. Но даже если бы был - я бы всё равно любил его.
Подытожим.
- Нет, ликантропия не передаётся половым путём.
- Да, исследования были, хотя многие из них держались в тайне или под давлением Министерства.
- И да, общество всё ещё с трудом отпускает свои страхи - даже когда наука уже дала ответ.
Давайте поговорим о хорошем. О дружбе.
Как и почему вы подружились с Джеймсом Поттером и Сириусом Блэком?
Не считали ли вы себя лишним в этой компании за счёт разницы в темпераментах и социальном положении?
Ремус улыбается - впервые за долгое время по-настоящему тепло.
Прекрасный вопрос.
Спасибо вам за него.
Действительно - давайте поговорим о дружбе. О настоящей. О той, что не спрашивает, кто ты, откуда, и сколько у тебя денег в кармане.
Когда я приехал в Хогвартс, я не просто боялся - я ожидал, что буду один.
У меня был секрет, который нельзя было раскрывать.
Я научился быть тихим, незаметным, вежливым. Лучше уж выглядеть замкнутым, чем вызвать вопросы. Я не строил планов на дружбу. Даже не надеялся.
И именно тогда - на первой же неделе - появились они.
Джеймс Поттер - солнечный, шумный, харизматичный, как фейерверк. Всё в нём говорило: "я здесь, и мне всё по плечу". Он мог быть самодовольным, иногда - дерзким, но в нём не было злости. И у него, каким-то образом, хватало сердца, чтобы смотреть дальше внешнего - и видеть людей.
Он первым начал со мной говорить по-настоящему. Спросил, что я читаю. Почему всегда сижу один. Не из жалости - просто по-человечески.
Сириус Блэк…
О, Сириус был другим. Он не светил, он - горел. Неудержим, язвителен, взрывной. Но внутри него - огромная жажда свободы и любовь к тем немногим, кого он впускал внутрь.
Сначала он держался настороженно. Сомневался во мне - как, впрочем, и во всех. Но когда понял, что я не жду от него ни реверансов, ни восхищения - мы нашли общий язык. А потом… потом он стал почти братом.
И нет - я не чувствовал себя лишним.
Сначала - да, были моменты неловкости. Они оба были из семей, полных магии, истории, статуса. А я - сын бедного учёного, полуволк, с рваной мантией и десятком секретов.
Но... они не позволили мне чувствовать себя "меньше". Когда я впервые пропал на полнолуние - они не отстранились. Когда узнали, кто я - не отвернулись. Наоборот - решили стать анимагами, чтобы быть рядом.
Они не просто приняли мою тьму - они вошли в неё, чтобы я не оставался в ней один. И ещё - они смеялись со мной, а не надо мной. Мы дразнили друг друга, спорили, устраивали безумные шалости, но - рядом с ними я впервые почувствовал, что не просто существую, а что я - нужен.
Ремус на мгновение замолкает. Глаза его немного затуманены, но в этом взгляде - светлая грусть, а не отчаяние.
Мы были разными, да.
Но в этом и была сила.
Мы дополняли друг друга.
Джеймс - центр, Сириус - огонь, я - голос разума, Питер - хвост, который старался не отставать.
Мы были… целым.
Это были счастливые времена.
Пытались ли вы увидеть маленького Гарри после смерти его родителей?
Не хотелось ли взять его под опеку?
О, хотел.
Я… я очень хотел.
Больше, чем, может быть, сам тогда осознавал.
После их смерти - после Хэллоуина 1981 года - всё будто покрылось туманом.
Джеймс. Лили. Мертвы.
Сириус - убийца.
Питер - якобы тоже мёртв.
А я… остался один.
Он медленно мотает головой, голос чуть дрожит:
В те дни я даже не знал, где Гарри. Не знал, что его отправили к Дурслям. Министерство всё держало в секрете. И Альбус тоже.
Я спрашивал. Пытался узнать.
Но я - оборотень.
У меня не было прав.
И даже если бы я выяснил, где он - что бы это дало? Я не мог бы прийти в дом магглов и потребовать ребёнка. Кто я такой? Бездомный, безработный, с «опасной болезнью». И потом… я сам тогда не был в состоянии заботиться даже о себе.
Он замолкает, с трудом подбирая слова.
Иногда я думаю, что если бы Сириус не пошёл за Питером, если бы он вместо этого пришёл ко мне с Гарри… Мы бы спрятались. Где-нибудь. Я бы заботился о нём. Мы бы стали семьёй. Не настоящей, конечно, но хотя бы… живой.
И может быть - только может быть - у Гарри было бы другое детство.
Но… этого не случилось.
А потом - Гарри вырос. И я встретил его уже подростком. И тогда… Я снова почувствовал ту же вину.
Что не был рядом. Что не смог. Что не добился. Что не настоял.
Ремус смотрит прямо, взгляд твёрдый, но печальный:
Так что да, я хотел взять его под опеку. Но никто не позволил бы мне. И, что хуже - я сам не верил, что имею на это право.
Где вы работали до поста учителя ЗоТИ в Хогвартсе?
Не пытался ли Дамблдор помогать вам после школы, учитывая специфику "заболевания"?
До Хогвартса?.. Где только не.
Я работал - когда удавалось. И терял работу - как только становилось известно, кто я на самом деле.
Первое время после школы я пытался жить, как обычный волшебник. И у меня даже был шанс - я был умён, я неплохо учился, я знал зелья, я знал законы. Но стоило кому-то догадаться… или услышать слух - всё рушилось. Работодатель вдруг "сворачивал бизнес", или "больше не нуждался в моей помощи".
Некоторые были откровеннее. Просто просили не появляться больше.
Я делал переводы, писал статьи под псевдонимами, ремонтировал волшебные вещи, преподавал маггловским детям из полукровных семей, которые не могли попасть в Хогвартс - кое-где, кое-как. Иногда - даже неофициально лечил магических существ, когда не хватало рук. Но всё это не было настоящей жизнью. Это было выживание.
Альбус...
Ремус на мгновение замолкает. В его голосе появляется сложное, противоречивое чувство - уважение, благодарность, и тонкая боль.
Он знал. Всегда знал. И да - помогал, насколько мог.
Он присылал мне письма, когда мне нужно было куда-то устроиться, давал рекомендации, иногда - деньги, хотя делал это осторожно, чтобы не задеть моё достоинство. Но, поймите, даже его имя не могло всё изменить. Мир не хотел меня. Даже если Альбус Дамблдор говорил: «он заслуживает шанса».
И потом… он был занят. Он держал столько нитей в руках, столько людей спасал, столько планов вёл, что моя жизнь - моя неустроенность - для него, возможно, казалась чем-то не таким уж важным.
Он не был равнодушен. Просто - слишком велик, чтобы замечать каждый разбитый корабль, особенно если тот упорно молчит.
А я молчал - не просил, не напоминал о себе. Потому что… всё та же старая история: я не думал, что имею право на помощь.
Так что… до Хогвартса я дрейфовал по жизни, стараясь не тонуть.
Иногда это удавалось. Иногда - нет.
Как Вы считаете, почему Нимфадора Тонкс сделала выбор в вашу пользу?
Несмотря ни на болезнь, ни на возраст.
Какие качества в вас ее привлекли, и не мешала ли разница в возрасте?
Ремус улыбается, но в этой улыбке больше боли, чем радости. Он смотрит в пол, словно там - ответы, которых он до сих пор не до конца понял.
Знаете… я долго считал, что она ошиблась. Что её чувства - это пыл юности, вспышка на фоне войны, реакция на страх и одиночество. Я был уверен, что она влюбилась не в меня, а в идею меня - в трагичного, сдержанного, с больными глазами и хорошей дикцией.
Я ведь всё рассчитал:
- я старше её почти на 13 лет,
- я болен и опасен,
- у меня нет ни дома, ни денег, ни будущего,
- а она — молодая, живая, талантливая, метаморф, аврор, из хорошей семьи.
Он чуть приподнимает голову, в голосе слышна сухая ирония:
В моих глазах это был просто математически невыгодный союз.
А она…
Она, к несчастью, была умнее меня.
Нимфадора - Тонкс - никогда не смотрела на меня, как на «несовершенного». Она видела, что я сдержан, но понимала, что это - не холод. Что я упрямо отказываюсь принять счастье, потому что привык считать, что его не заслуживаю.
И ей это не мешало. Она боролась. Сначала - за мою симпатию. Потом - за моё доверие. А потом - просто за право любить меня, не прося разрешения.
Что влечёт к человеку?
Я не знаю, честно. Но если вы спросите, что могло её привлечь во мне, я рискну предположить:
- спокойствие - на фоне войны и тревоги;
- способность слушать - не прерывая, не оценивая;
- опыт - возможно, он казался ей чем-то надёжным, пусть и тёмным.
- и, быть может… моя честность в том, что я не верил в себя - пробуждала в ней желание доказать, что я ошибаюсь.
Ремус замолкает, потом смотрит прямо в глаза собеседнику, уже твёрдо:
Разница в возрасте? Иногда мешала мне. Никогда - ей.
Я всё время смотрел вперёд и думал:
«Когда она поймёт, что могла бы быть с кем-то лучше?»
«Когда устанет от моего нытья?»
«Когда я превращусь в обузу, а не спутника?»
Но она никогда не дала мне этого почувствовать. Наоборот - она была ярче, чем я когда-либо осмеливался мечтать. И в какой-то момент я понял: она не хочет «идеального мужа». Она хочет меня. Со всеми моими шрамами, страхами и зверем внутри.
И я сдался.
Пауза. Голос едва слышен.
Я бы хотел провести с ней всю жизнь.
Но… даже тот короткий миг, что нам был дан - я за него благодарен.
Ваше личное отношение к Северусу Снейпу - какое оно?
Если бы Джеймс и Сириус не трогали его, то смогли бы вы подружиться в школе на почве общих интересов?
И что вы чувствовали, когда бывший школьный недруг варил для вас антиликантропное зелье?
Ремус некоторое время молчит, подбирая слова. Он потирает виски, словно надеется унять давнюю головную боль
Северус Снейп…
Это, пожалуй, самый сложный человек, с которым меня сводила жизнь.
Мои чувства к нему - как слоёный пирог: слой уважения, слой стыда, слой гнева, слой боли… и снова уважения.
Если бы не Джеймс и Сириус?.. Вы задали очень интересный вопрос.
Он медленно кивает, как будто оценивает вероятность альтернативного прошлого.
Возможно. Мы с Северусом были, по сути, очень похожи, хотя нам обоим бы это не понравилось:
- мы были одиночками;
- оба - одержимы книгами и знаниями;
- склонны к самоанализу, иногда мучительному;
- и оба чувствовали себя «чужими» - в школе, в мире, в собственной коже.
У нас вполне мог бы завязаться интеллектуальный союз. Но… в Хогвартсе всё определялось не этим.
Он был злым, мы - весёлыми.
Он презирал «высокомерных гриффиндорцев», а Джеймс с Сириусом - именно такие.
А я… Я, в общем-то, предал возможность быть справедливым, выбрав лояльность дружбе.
Ремус поднимает глаза, в голосе - явное сожаление.
Я знал, что иногда мы перегибаем с ним палку. Что Сириус и Джеймс могли быть жестоки. И я молчал.
Мне было стыдно. И до сих пор стыдно.
Молчанье в таких ситуациях - не нейтралитет. Это согласие.
Что касается его работы над зельем…
Ремус тихо усмехается, но без радости.
Знаете, что хуже всего?
Мне было неловко перед ним. Не потому, что боялся отравления - он был слишком профессионален. А потому, что каждый раз, когда я принимал зелье, я вспоминал, как мы с ним обращались в молодости. И он - ни словом, ни взглядом - никогда не напоминал об этом. Никогда не позволил себе саркастического замечания. Только холодная вежливость и чётко приготовленное зелье.
И в этом, честно говоря, была своя жестокость - он взял верх, не вступая в бой.
Скажу прямо: я восхищаюсь Северусом. Не как человеком - у него были свои чудовищные поступки и взгляды. А как человеком, который выбрал путь искупления - пусть и по очень личным мотивам.
Он пожертвовал всем: комфортом, репутацией, доверием. И он помогал Гарри, хотя ненавидел в нём Джеймса.
Ремус делает долгую паузу, а потом с какой-то странной теплотой говорит:
Мы с ним не были друзьями. Никогда бы не стали.
Но… Мы были людьми, знавшими, каково это - быть монстром в глазах других, и каково это - продолжать жить, несмотря ни на что. В этом - наша общая территория.
В 1997 году Гарри отказался принимать вас в команду по поиску крестражей.
Когда Гарри не взял вас за крестражами, вы сразу вернулись к Нимфадоре?
Как она вас приняла?
Как она меня приняла?..
Слишком хорошо.
Лучше, чем я того заслуживал.
Когда я вернулся, я был не героем, не спасителем, не человеком с планом -
я был сломленным мужем, трусом, который бежал от любви, потому что она была слишком чистой для него самого.
Он делает вдох, будто проглатывает ком.
Я стоял перед ней на пороге. Не с цветами. С пустыми руками и виноватым лицом. Говорить не имело смысла - я уже всё сказал, когда ушёл.
А она…
Она просто обняла меня. Ни слова упрёка, хотя, будь у неё на то желание, она имела полное право разбить мне лицо, жизнь, сердце - в любой последовательности.
Голос становится тише, почти шепотом:
Она только сказала:
«Ты вернулся. Значит, всё ещё хочешь бороться. Значит, мы справимся».
И тогда я впервые за долгое время поверил, что могу быть отцом. Не проклятием, не пятном в родословной. Просто - отцом. Мужем. Человеком.
Тонкс…
Он почти не замечает, как имя слетает с губ, с теплом, словно оно по-прежнему рядом.
…она была не только сильной.
Она была милосердной. А это труднее, чем сила.
Как родители Тонкс - Андромеда и Тед - отреагировали на ваш союз?
Они... удивились.
Нет - шокированы были бы точнее.
Андромеда - из рода Блэков, напомню. Привыкла ко всякому, но такого поворота судьбы не ждала: дочь-метаморф - и вдруг оборотень в зятьях.
Тед...
Ремус усмехается про себя.
Он вообще сначала подумал, что я заколдованный. Или шпион. Или всё сразу. Очень напоминал мне Артура Уизли, только менее восторженного - сначала он всё-таки хотел убедиться, что я не угрожаю его девочке.
Он на мгновение становится серьёзнее.
Но потом…
Потом были вопросы. Много. О ликантропии, о зелье, об обращениях, о рисках.
Я отвечал честно. Я не мог не отвечать честно - я был старше их дочери на 13 лет, беден, опасен, и сам не понимал, за что она меня любит.
И всё же…
Он будто не верит до сих пор, что это произошло.
Они приняли меня. Не сразу, не без тревоги, но искренне.
Андромеда была жёсткой, прямой, но не чёрствой. Она однажды сказала:
«Я видела, как Дора на тебя смотрит. Если ты это предашь - я найду способ уничтожить тебя, даже если ты выживешь после полнолуния».
Ремус усмехается: в этом слышно и уважение, и легкая ирония, и любовь.
А Тед... Он, знаете ли, стал мне отцом в том смысле, в каком я давно не знал отцовской поддержки. Простыми вещами: вместе чинили крышу, таскали дрова, спорили о квиддиче… Он относился ко мне как к мужчине, а не к проклятию. И я навсегда благодарен ему за это.
Он замирает на мгновение. В голосе появляется хрип.
Я не успел сказать им, как сильно я их уважаю. Как благодарен.
Они потеряли дочь. Потеряли друг друга. И всё равно не утратили человечность, даже в самое тёмное время.
В период с 1981 по 1993 год вы цеплялись за любую работу.
Были мысли поработать у маглов?
Были. И не раз.
После смерти Лили и Джеймса - после всего - мир волшебников словно захлопнул передо мной двери. Моя репутация, и без того шаткая, рухнула. Мои друзья мертвы или в Азкабане. Я остался без поддержки, без денег, без цели.
Я искал работу где угодно. Подрабатывал переводами, починкой зачарованных вещей, писал статьи для магических газет под псевдонимами… но всё это - клочья, временные подачки.
Он замолкает на секунду, потом продолжает, уже чуть ровнее:
Мысль о магловском мире приходила всё чаще. У маглов не было реестров оборотней, не было Амбриджей, там я мог быть просто больным человеком, не чудовищем.
Я хорошо знал быт маглов. Моя мать была из их мира. Я мог устроиться архивариусом, библиотекарем, даже сторожем. Но всё упиралось в одно - регулярные приступы. Отлучки. Я не мог объяснить, куда я исчезаю на сутки раз в месяц, с укусами, с измождённым видом.
Мог, конечно, врать...
Ремус качает головой.
Слишком устал быть кем-то, кем не являюсь.
Да и… бояться, что причиню вред им - людям, ничего не подозревающим - это был другой вид страха. Глубже.
Была ещё одна причина.
Голос становится совсем тихим.
Если бы я ушёл в магловский мир окончательно… Я бы окончательно признал, что мне нечего больше искать среди своих. Что волшебный мир меня вычеркнул.
А я… не смог это принять.
Как маглорожденные волшебники относились к вашему заболеванию?
Ремус задумывается, чуть прищурившись, словно в памяти пробегает список лиц и реакций:
По-разному. Как и все.
Маглорожденные волшебники нередко приходили в магический мир уже со своей болью и чуждостью. Им не нужно было объяснять, что такое быть “не как все” - они это проживали. В этом смысле они порой были снисходительнее, добрее.
Он вспоминает, и в голосе появляется тепло:
У меня была знакомая - Сильвия Рейд. Она родилась в семье ветеринаров, выросла среди их работы, животных. Когда узнала о моей… “сущности”, спросила не “опасен ли ты?”, а
“Как сильно ты страдаешь после трансформации?”
Это был один из первых случаев, когда я почувствовал - меня увидели не как угрозу, а как человека.
Но были и другие. Некоторые - особенно те, кто не сталкивался с оборотнями в книжках или фольклоре - реагировали так, будто я - чума. Или демон.
Он пожимает плечами.
Может, магловские страхи просто сменились магическими.
Особенно тяжело было, если кто-то знал меня давно, доверял, а потом вдруг узнавал правду. Страх - самый быстрый способ разрушить дружбу.
Он делает паузу, и говорит тише:
Знаете, в чём парадокс?
Чистокровные ненавидели меня потому, что я “опасный грязный оборотень”.
А маглорожденные иногда - потому что я “волшебник, но всё равно монстр”.
Я был как будто не до конца своим ни там, ни тут. Но всё же… Среди маглорожденных я чаще находил сострадание, и не раз думал, что именно они - будущее нашего мира, если у нас вообще будет шанс стать добрее.
Если бы вам и Тонкс удалось выжить в Битве за Хогвартс, вы бы вернулись потом к преподаванию ЗоТИ?
Если бы мы с Дорой выжили…
тихо
Если бы…
Он делает глубокий вдох и говорит уже увереннее:
Да. Я думаю, я бы вернулся. Может, не сразу. Сначала - восстановиться, понять, как жить, а не выживать. Быть рядом с Тедди. Наблюдать, как он делает свои первые шаги, говорит первые слова, первый раз превращается в розововолосого гоблина и смеётся сам над собой.
Но потом - да. Я вернулся бы.
Он говорит искренне, без пафоса:
Я любил преподавать. Не власть, не дисциплину - а момент, когда в глазах ребёнка загорается понимание. Когда он узнаёт что-то о себе, а не только о магии. Возможно, это звучит банально, но я чувствовал, что могу быть полезен, что мои знания, боль, ошибки - могут быть кому-то опорой, щитом, примером.
И знаете…
В мире после войны оборотни нуждались бы в представителе, которого уважают. Кто может показать, что монстр - это не ты, а то, что ты выбираешь.
Я мог бы быть таким человеком.
Он улыбается с грустью.
Хотя бы попытаться.
А ещё… Я бы хотел, чтобы Тедди учился в Хогвартсе, где его отец не прятался в тени, а стоял у доски, открыто, прямо, спокойно.
Чтобы он знал: “Мой отец — не ошибка. Он не боится быть собой. И я тоже не буду бояться.”
Расскажите, как проходил ваш бой с Долоховым?
Это было быстро.
Быстрее, чем я ожидал. Не героически - нет. Просто бой. Шум. Свет. Конец.
Я сражался рядом с Кингсли. Мы прикрывали один из входов в Замок, откуда шли Пожиратели. Я чувствовал, как битва накрывает нас волной - заклятие за заклятием, камни под ногами дрожали, отголоски взрывов неслись откуда-то с башен. И вдруг - он. Антонин Долохов, мастер дуэли, безумец, жестокий и точный, как клинок.
Мы обменялись несколькими заклинаниями.
Я не могу сказать, что был слаб - я сражался не ради себя, я сражался, потому что знал, кто ждёт меня дома. Но он был быстрее. Одно проклятие - не летальное, но сбивающее с ног.
Падение. Потеря ориентации.
А потом - режущее, чёрное, без слов.
Он медленно проводит пальцами по груди, где будто ещё ощущает его след:
Секунда - и всё.
Я даже не знал, что Тонкс рядом.
Я не знал, что она тоже… что она...
Он замолкает, стиснув зубы. В голосе появляется почти шепот:
Я думал, что если уж кто и выживет - то она.
Я всё ещё иногда думаю: а что, если бы я продержался? Ещё секунда. Одно правильное движение. Один шаг в сторону.
Но война - это не сцена, где у тебя дубль за дублем.
Тебе дают одну попытку. И забирают всё.
Что вы думаете в целом об образовании в Хогвартсе?
О системе факультетов? О преподавателях?
Считаете Дамблдора хорошим директором?
Хогвартс…
Для кого-то просто школа. А для таких, как я, - единственное место, где ты впервые не чудовище, а ученик. Где впервые у тебя есть друзья, преподаватели, будущее - хотя бы на время.
Что касается факультетов.
Он чуть наклоняется вперёд, голос становится более сосредоточенным:
Думаю, деление на факультеты - это и благо, и проклятие. Хорошо, что у детей появляется чувство принадлежности, чувство команды, семьи. Но слишком рано, слишком жёстко, слишком отчётливо мы начинаем думать:
"Мы - такие, а они - не такие."
Я видел, как упрямство гриффиндорцев граничило с безрассудством, а честолюбие слизеринцев становилось отговоркой для жестокости.
Я бы не отменял факультеты - но я бы сделал больше для межфакультетского общения. Совместные проекты, классы, спарринги. И главное - учил видеть в ученике не факультет, а человека.
Преподаватели...
Он улыбается чуть теплее:
Были и талантливые, и не очень.
Были те, кто вдохновлял, и те, кто калечил словом.
Мне повезло - Флитвик, МакГонагалл, даже Хагрид… каждый из них дал мне что-то важное. А вот, скажем, Снейп…
пауза
…он был сложным случаем.
Но проблема не в людях, а в отсутствии системы поддержки. Никто не проверяет, не обучает преподавателей тому, как работать с детьми - особенно с травмированными, с изгоями.
Теперь о Дамблдоре.
Он замолкает. Долгая, очень долгая пауза. И затем — почти по слогам:
Он был гениален.
Он был велик.
Он был добр.
И он был опасен.
Ремус отводит взгляд, будто подбирает слова, которые не звучат как обвинение, но и не приукрашивают:
Дамблдор умел видеть в людях лучшее - даже когда они сами в себя не верили. Он дал мне шанс, зная, кто я. Он дал мне защиту, дом, веру. Но он слишком часто рассматривал людей как фигуры на доске.
Даже детей.
Он искренне верил, что действует ради большего блага. И, возможно, это правда. Но цена…
он качает головой
Иногда цена - это чья-то детская душа.
Он поднимает взгляд и говорит почти с нежностью:
Хогвартс — несовершенен.
И всё же… это место, где магия становится не только заклинанием, но смыслом. Я бы многое изменил. Но я бы никогда не хотел, чтобы Хогвартса не было.
Почему никто не додумался парализовать Петтигрю в хижине,
чтобы он не смог превратиться и сбежать?
Потому что мы были глупы от облегчения и ослеплены прошлым.
Потому что это был мой старый друг, которого мы считали мёртвым.
Потому что в ту минуту я думал не как оборотень, не как преподаватель, не как боец - а как юноша, которому вернули кусок юности.
Он говорит тише, с горечью:
Мы с Сириусом были так сосредоточены на взаимном прощении, на возмездии, на правде, что… забыли о простом. О мере предосторожности.
Всё было у нас на глазах: Питер с дрожащими руками, Гарри с недоверием, Рон с поломанной ногой, Гермиона в шоке… А мы - взрослые - не нашли в себе времени, чтобы просто обездвижить крысу.
Пауза. И сухо, с горечью:
Да, мы ошиблись.
И Гарри заплатил за эту ошибку слишком многим.
Когда вы вербовали оборотней по заданию Дамблдора, Фенрир Сивый пытался мешать вам?
Или разоблачать как шпиона Дамблдора?
Да, я помню. Слишком хорошо помню.
Это было… грязное, изматывающее задание. Никакой мантии Ордена, никакой романтики. Только одиночество, страх, недоверие и запах крови.
Фенрир не сразу понял, кто я. Я ведь жил среди тех, кто пострадал от него - молодых оборотней, брошенных, ожесточённых.
Он не интересовался ими как личностями. Только как будущими оружиями. А я… я слушал. Я делился пайками. Я варил дешёвые мази. Я не играл героя.
Я просто помогал.
Но со временем он начал подозревать.
В его глазах оборотни должны были ненавидеть магов. Всех. Всегда. А я говорил, что не все такие. Что можно найти лекарство. Что можно жить иначе.
И однажды он сказал мне:
«Ты говоришь, как человек, не как волк. А значит, ты или дурак, или шпион».
Голос Ремуса становится чуть глуше, напряжённее:
Он не разоблачил меня сразу. Но начал испытывать. Наблюдал, провоцировал, толкал к крайностям. Однажды он заставил меня стоять и смотреть, как он обращает ребёнка - просто чтобы доказать свою силу.
Я не мог вмешаться. Если бы вмешался - погиб бы. И задание бы провалилось. И, возможно, те, кого я всё же заставил сомневаться, перешли бы на его сторону.
В конце концов, я ушёл, пока не стало слишком поздно. Я понял: тех, кто готов слушать я уже нашёл.
А Фенрир... он знал. Он понял, кто я такой. Но, думаю, он хотел, чтобы я увидел всё. Чтобы я сломался.
Ремус, вопрос, который я задам сейчас, будет грубым и нетактичным. Но это важный вопрос.
Вы любили Нимфадору, или схватились за шанс быть любимым ей?
Вы боялись, что её родители вас не одобрят?
Вы правы. Это грубый вопрос. Но нужный.
Я сам задавал себе его. Снова и снова. Дора - знала об этом. Её это злило.
Любил ли я её?
Да.
Да, безусловно. Но… любовь бывает разной. Не всегда лёгкой. Не всегда солнечной.
Иногда любовь - это когда ты боишься собственного счастья, боишься, что оно чужое, что оно навредит любимой.
Я видел в ней жизнь, силу, цвет - то, чего никогда не было во мне самом.
Я…
Не мог поверить, что она выбрала меня, зная всё. Не мог разрешить себе принять это как подарок. И потому - да, я цеплялся за неё, как за шанс. Шанс на тепло. На то, что, может, я не проклят окончательно.
Но вот что важно: я не использовал её сознательно. Я, скорее, боролся с собой, чтобы не испортить ей жизнь.
Я ведь бросил её. Потому что верил - так будет лучше для неё.
И да, я ошибался.
Как много, как низко, как часто я ошибался...
Вы упомянули её родителей.
Да. Я боялся. Боялся, что Тед выгонит меня с порога. Что Андромеда скажет: «Ты принесёшь лишь горе и смерть». Но… они приняли меня.
С холодком, с тревогой - особенно Андромеда - и не сразу, но приняли.
Наверное, потому что видели, как она меня любит.
Он говорит тише:
Я, может, и не был уверен в себе, но был уверен в одном: я хотел беречь её. Всей душой.
Были ли у вас другие попытки наладить личную жизнь?
Ремус чуть качает головой, будто вспоминая нечто далёкое, забытое = или что-то, что он старался забыть.
Пожалуй, «попытки» = слишком громкое слово.
Были… проблески - короткие, робкие, почти всегда односторонние. И, честно говоря, я сам не давал им развиться.
После школы жизнь оборотня - это жизнь среди теней. Ты стараешься не выделяться. Не сближаться. А если и чувствуешь интерес к кому-то - включается та самая тревожная сирена в голове: "А если узнает? А если заразится? А если это просто жалость?"
Пауза. Он глядит чуть в сторону, голос становится тише:
Были люди, к которым я испытывал симпатию. И… иногда она была взаимной.
Но я всегда уходил раньше, чем могло начаться что-то настоящее.
Один раз… было ближе, чем обычно. Слишком ближе.
Она была доброй, умной, маглорожденной ведьмой. Работали вместе недолго - это ещё до войны. Но я отстранился первым. Без объяснений. Просто исчез.
Потому что даже если на секунду поверишь, что достоин быть счастливым - потом всё равно приходит полнолуние. Волк приходит.
Так что, нет. Никакой настоящей личной жизни у меня не было.
Пока не появилась Дора. И пока она не сражалась за нас двоих, даже когда я сам уже сдался.
Комфортно ли вам было дружить с Мародёрами?
Или вы просто смирились с их компанией - они и тайну вашу знают, и в одной спальне с вами ночуют?
Комфортно?..
Он задумывается, затем честно отвечает:
Нет. Не всегда. Но часто - да. Иногда - безмерно.
Мы были очень разными.
Джеймс - блистательный, шумный, упрямый.
Сириус - свободный, дикий, острый, как лезвие.
Питер - нервный, угодливый, но тогда он умел быть полезным и даже смешным.
А я… я был тише. Словно тень их дружбы.
Он чуть пожимает плечами:
У меня было много поводов чувствовать себя лишним. Мало что мог им предложить, кроме… книг, вежливости и лунного календаря.
Но… когда ты - ребёнок, заражённый волком, и вдруг трое мальчишек не только не боятся, а ещё и тайно становятся анимагами, чтобы гулять с тобой под полной луной, ты не задаёшь много вопросов о мотивах.
Ты просто… благодарен. Бесконечно.
Он говорит мягко, но с твёрдостью:
Они знали мою тайну. Да, это сблизило нас - и, может быть, и связало. Но они стали для меня семьёй.
И чуть тише, с болью, почти шёпотом:
Но это была дружба с оговорками.
Сириус и Джеймс… могли быть жестоки. Беззлобно - по их мнению - но всё же.
И я слишком часто молчал, когда следовало говорить. Из страха потерять их. Из страха остаться одному.
Так что да - были моменты, когда я чувствовал: «Если бы я не жил с ними в одной спальне, не знал их слишком много… я бы не стал их другом.»
Но были и другие моменты - когда мы смеялись, когда они заботились, когда спасали друг друга, и тогда я понимал: «Мне повезло.»
Хотя… как и многое в моей жизни, это была сложная дружба.
Как вы считаете, какого наказания заслуживает Фенрир Сивый
за нападения на детей и превращение их в оборотней?
Фенрир Грейбэк заслуживает не милости закона, а суда совести. И приговор этот должен быть нечеловечески суровым.
Он наклоняется вперёд, голос по-прежнему ровный, но в нём подспудно звучит металл:
Этот человек - если его можно так называть - сознательно нападал на детей. Не из-за ярости, не потому что терял контроль. Он выбирал. Он планировал. Он превращал это в идеологию.
Он сделал из болезни - оружие.
Из проклятия - пропаганду.
И из детей - инструменты войны.
Кулак Люпина невольно сжимается.
Он разрушил сотни жизней. Он вербовал тех, кого сам же заразил, внушая, что они - чудовища, которым не остаётся ничего, кроме как быть чудовищами. И самое страшное - многие ему поверили.
Он заслуживает пожизненного заключения в изоляции от всех, особенно - от детей. Без антиликантропных зелий, без возможности облегчить муки. Пусть живёт с тем, что он сделал.
Каждую ночь полнолуния - один.
Каждый день - с голосами тех, кого он покалечил.
Ремус делает паузу, выдыхает. И уже тише:
Я… не сторонник пыток. Не сторонник мести. Но если есть кто-то, кто заслужил забвение, одиночество и страх - это он.
И совсем тихо, почти для себя:
Иногда я думаю… если бы он не укусил меня, если бы я не стал оборотнем, я бы, возможно, вырос другим.
Проводило ли Министерство магии какую-то работу по облегчению участи оборотней
и тех, кто пострадал от их укусов и сам стал оборотнем?
Ремус вздыхает, и этот вздох - одновременно усталость и горечь.
Работа… Если можно назвать «работой» имитацию усилий, прикрытую чиновничьим языком.
Министерство долгое время не делало ничего - кроме того, что вносило нас в списки и запрещало трудоустройство. В лучшем случае - игнорировало нас. В худшем - демонизировало.
Когда я был подростком, не существовало ни программ помощи, ни пособий, ни психологической поддержки. Даже бесплатного антиликантропного зелья не было. Оно вообще появилось сравнительно недавно, и только при личном участии Дамблдора я мог его получать регулярно, пока преподавал в Хогвартсе.
Он сжимает пальцы в замок, опираясь локтями на колени.
Были попытки.
После первой войны - вяло. После второй - чуть активнее.
Дора, кстати, участвовала в проекте внутри Аврората, который касался реабилитации пострадавших детей-оборотней. Она ругалась с министерскими как рыночная торговка, если надо было выбить хоть какие-то средства на зелья или лечение.
Но бюрократия сильнее сострадания.
Пауза. Губы поджаты.
После войны что-то сдвинулось. Кингсли, став министром, пообещал, что болезнь не будет приговором. Что те, кто не опасен, смогут жить, работать, учиться.
Я верю, что он старался. Но - это работа не на один год. И не один министр с ней не справится без давления общества.
Как устроено сообщество оборотней изнутри?
И есть ли такое сообщество вообще как организованная структура?
Есть ли какие-нибудь группы взаимопомощи, среди тех, кто стал оборотнем во взрослом возрасте?
Есть ли какие-нибудь поселения, где живут только оборотни?
Ремус молчит дольше обычного. Видно, что он подбирает слова осторожно - не только чтобы быть точным, но и чтобы никому не навредить.
Понимаете, об оборотнях принято говорить как о чём-то дикарском и варварском. Мол, сбиваются в стаи, воют на луну и только и мечтают укусить кого-нибудь ещё. Это чушь. Но… как и в любой клеймимой группе, в нашем кругу действительно есть те, кто уходит в маргинальность. По разным причинам: обида, нищета, озлобленность, потеря надежды. И, да, они чаще всего сбиваются вместе - не потому что хотят, а потому что им некуда больше идти.
Есть ли единое сообщество?
Нет. Мы не едины.
Скорее распылённые островки выживших, не всегда знающих друг о друге.
Общего «вожака» у оборотней в Британии, конечно, нет. Фенрир Сивый пытался таковым казаться, но большинство не признавали его лидером, особенно те, кто стремился жить мирно.
Группы взаимопомощи?
Есть.
Небольшие, неофициальные, но очень крепкие.
Я сам какое-то время вёл встречу для недавно укушенных - объяснял, что происходит, как с этим жить, как соблюдать режим, как варить зелье, как… не сойти с ума.
Эти группы - неформальные, часто анонимные. Боятся слежки. Боятся, что их раскроют и уволят. У кого-то семьи не знают. У кого-то - дети.
Мир, где ты - проклятие на двух ногах, учит осторожности.
Есть ли отдельные поселения?
Это сложнее.
В некоторых регионах Европы действительно были попытки создать обособленные, но мирные деревни - как аналоги маггловских санаториев. Где луна - не угроза, а просто день из календаря. Где никто не бежит, если ты назовёшься. Но… чаще всего такие места либо разорялись, либо становились мишенью для фанатиков и охотников.
В Британии ничего подобного, к сожалению, не прижилось.
Каково положение оборотней в других странах?
Разное. Очень разное. Всё зависит от истории, политики и суеверий в конкретной стране. Где-то оборотни приравнены к магическим существам, где-то - к преступникам. Где-то нас считают пациентами, где-то - прОклятыми, а в некоторых местах - инструментами войны.
Во Франции ситуация лучше, чем в Британии, если сравнивать с тем, что было в 80-х.
Министерство магии не запрещает оборотням работать, если они зарегистрированы и проходят регулярные проверки. Зелье выдаётся бесплатно, а для детей-оборотней есть отдельные магические школы-интернаты, где полнолуние проводится в специальных безопасных условиях. Есть и программы социальной адаптации, что, поверьте, редкость.
В Германии подход более бюрократический, но не откровенно враждебный.
Каждый оборотень обязан иметь магическую метку, отслеживаемую Министерством, и сообщать о смене места жительства. Есть рабочие квоты, но дискриминация, конечно, всё ещё существует. Особенно в деревнях и маленьких городах.
В Соединённых Штатах оборотни официально считаются магглоопасными существами, но при этом там огромная территория, и многое зависит от штата.
На севере страны больше правозащиты, особенно в мегаполисах. А вот в южных регионах - гетто, охота, даже самосуд. Я слышал об оборотнях, которые работают в охране магических объектов, но чаще - в подполье или маггловских секторах, где никто не спрашивает лишнего.
В России оборотни - сильное культурное табу, особенно после серии нападений в начале XX века. Государство фактически загнало оборотней в леса или тайные поселения. Легально работать почти невозможно. Ходят слухи о секретных отрядах, где их используют как охотничьих псов - не знаю, правда ли. Думаю, лучше не знать.
Вот где интересно - в Японии. Там оборотней не демонизируют, но и не считают людьми в полной мере. Там сильна философия равновесия, и оборотничество считают формой искажения природы. Лечат. Изолируют. Уважительно, но строго.
Африка и Южная Америка...
Сложно обобщать. Где-то оборотничество - часть шаманских традиций. Где-то считается даром предков. А где-то британские законы распространились колониально, и там положение такое же, как у нас - только ещё беднее.
Особенно тяжело, где нет доступа к зелью. Представьте себе полнолуние в деревне без магической защиты…
Ремус замолкает на миг, проводит рукой по виску и тихо добавляет:
Мир нас боится. Иногда - жалеет. Но почти нигде не принимает по-настоящему.
Почему перед тем, как стать учителем в Хогвартсе, вы добирались в школу на Хогвартс-экспрессе?
Ведь преподаватели обычно добираются иначе.
Ремус слегка усмехается, сдержанно и с оттенком ностальгии:
Да, это действительно необычно, вы правы. Большинство преподавателей прибывают в Хогвартс заранее - через каминную сеть, Аппарацией или иными путями, но я… я поехал на экспрессе осознанно.
Он делает паузу и, кажется, немного смущается, словно стыдится сентиментальности.
Знаете… Я не был в этом поезде с тех пор, как в последний раз уезжал из школы. Тогда, в седьмом классе, всё ощущалось как прощание. А когда Дамблдор предложил мне место, я… не смог удержаться. Хотел снова пройти этот путь. Сесть в поезд на платформе 9¾, почувствовать, как Хогвартс приближается - не только физически, но и эмоционально. Это было... возвращение домой. Пусть и ненадолго.
Он хмурится, взгляд становится серьёзнее.
Кроме того, Дамблдор просил меня держать ухо востро. Он знал, что Сириус сбежал, и понимал, что мальчику - Гарри - может угрожать опасность.
Ехать с детьми означало быть рядом, если что-то случится. И, как видите, случилось: Дементоры остановили поезд, и мне пришлось действовать.
Он чуть горько улыбается.
Так что это было и по сентиментальным причинам, и по соображениям безопасности.
Расскажите, пожалуйста, подробнее про Орден Феникса.
Была ли там какая-то иерархия?
Был ли кто-нибудь, замещавший Дамблдора?
Кто отвечал за планирование операций, разведку, снабжение?
И расскажите про какие-нибудь операции Ордена против Пожирателей смерти в последний год жизни Дамблдора.
Орден Феникса никогда не был армией в классическом смысле. Скорее, сетью. Довольно хаотичной, но при этом крепко спаянной доверием и идеей.
Иерархии как таковой не существовало. Дамблдор не устанавливал жёсткой структуры - он не командовал, он вдохновлял. Он давал задания, иногда конкретные, иногда весьма расплывчатые, но люди шли за ним добровольно, без приказов.
И всё же, конечно, в Ордене были неформальные лидеры:
- Минерва МакГонагалл - надёжный оплот, холодный разум, тактическое чутьё. После смерти Дамблдора она, по сути, стала голосом разума в Ордене.
- Аластор Грюм - планировщик операций, когда они становились действительно опасными. Жёсткий, иногда - параноик, но его опыт был бесценен.
- Кингсли Шеклболт - связной с Министерством, отличался уравновешенностью и даром убеждения. Очень много держалось на нём, особенно когда приходилось лавировать между легальностью и необходимостью.
- Молли и Артур Уизли - не командовали, но были сердцем Ордена. Они превратили наш штаб в дом для всех, а Молли стала той, кто собирал и держал нас вместе в тылу.
После смерти Альбуса… всё стало сложнее. Мы держались, но без него каждый шаг становился борьбой не только с врагом, но и с хаосом.
Разведкой в основном занимались такие, как Наземникус Флетчер (да, его информацию приходилось фильтровать) и я сам, когда меня использовали для общения с оборотнями и, позже, для проникновения в определённые среды.
Снабжение - вопрос щепетильный. У нас не было официальных источников. Всё держалось на личных связях, деньгах тех, кто мог поделиться, и… хитрости. Артур и Билл, например, часто помогали через свои позиции в Министерстве и банке.
Планирование операций чаще всего шло от Дамблдора лично. Когда его не стало - Грюм, Минерва, Шеклболт, я, иногда Билл - собирались и решали. Но всё стало куда опаснее.
Операции Ордена... Многие из них не были прямыми боевыми столкновениями, но все - рискованны:
- Сопровождение Гарри из Хогвартса в Нору в начале лета. Мы знали, что он в опасности, даже если Министерство официально не признало возвращение Волан-де-Морта.
- Наблюдение за Драко Малфоем. Мы подозревали, что он связан с чем-то крупным. Шпионы в Хогвартсе были осторожны, и это задание было в числе моих личных забот.
- Контроль за убежищами и безопасными домами - Билл с Флёр готовили "Ракушку", Муди укреплял защиту у Уизли. Мы создавали точки укрытия для тех, кто бежал.
- Патрулирование маггловских районов - Пожиратели начали охоту и на магглов. Иногда нам удавалось предотвратить нападения.
- Контроль за Министерством - когда стали замечать постепенное проникновение людей Волдеморта в ключевые структуры, Шеклболт и другие начали собирать досье, следить, искать союзников.
Ремус замолкает, взгляд уходит куда-то в сторону, будто он вновь там, среди полутени, недоверия и сдержанного страха.
Это был трудный год. Мы чувствовали, что земля уходит из-под ног. И всё же… мы делали, что могли.
Расскажите пожалуйста, каким по убеждениям был Джеймс Поттер?
Каким он в действительности был в школе, в юности, во взрослой жизни, и какие события повлияли на его взросление?
Какие его качества способствовали тому, что с ним подружилась Лили, и в какой момент началась их дружба?
Ремус улыбается чуть грустно и говорит тихо, с оттенком тепла и сожаления в голосе:
Джеймс Поттер… Он был одним из тех людей, которых ты не забудешь, даже если захочешь. Он врывался в жизнь - шумно, дерзко, с вихрем за плечами - и оставлял след. Иногда шрам. Иногда улыбку. А чаще и то, и другое.
В школе Джеймс был самоуверенным, ярким и диким мальчишкой, который знал, что он умен, знал, что хорош в магии, и не сомневался, что весь мир у его ног.
Он шёл по жизни так, как будто она была соревнованием, и он - победитель ещё до старта. Он швырялся заклинаниями, как мальчишка швыряет снежки - не всегда задумываясь о последствиях. Он дразнил, подначивал, блистал.
Но при всём этом он был преданным другом. Очень преданным. Он мог рисковать собой ради тебя, стоять за тебя, прикрывать - даже если ты не просил. Он быстро и бесповоротно решал: "Ты - мой человек", и если ты входил в этот круг - мог быть уверен, он пойдёт за тобой в огонь.
Да, у него были недостатки. Он был высокомерен. Он был порой жесток в своих шутках — особенно в младших курсах. Но он взрослел.
Что повлияло на его взросление?
1. Война. Смерть друзей, реальная угроза жизни, осознание, что сила - не игрушка. Джеймс быстро понял, что храбрость - это не дуэль в коридоре, а выбор сражаться, когда страшно.
2. Лили. Она не приняла его ухаживаний, пока он не стал… другим. Не ради неё - ради себя. Он отказался от издёвок, стал мягче, серьёзнее, больше слушал.
3. Сириус. Парадоксально, но его лучший друг, такой же дикий и безрассудный, тоже стал причиной. Сириус не взрослел быстро - и Джеймс начал понимать, что кто-то должен быть взрослым. Он взял на себя эту роль.
4. Появление Гарри. Пусть коротко, но отцовство изменяет всё. Он был счастлив, горд, немного испуган - но полностью готов к новой жизни.
Повзрослев, Джеймс стал более собранным, ответственным, сосредоточенным на семье и борьбе. Он не раскидывался силой направо и налево, он выбирал, куда её направить. Он не просто играл в героя - он стал им.
Почему Лили в итоге сблизилась с ним?
Потому что он перестал стараться произвести впечатление и просто стал самим собой - честным, храбрым, заботливым. Он извинился за прошлое, доказал поступками, что изменился, не требуя, чтобы она это заметила. И она заметила.
В какой момент началась их дружба? Я думаю - когда он перестал требовать внимания, а стал его заслуживать.
Он начал слушать, а не спорить. Помогать, а не блистать. И Лили увидела - под слоем хвастливого гриффиндорского золота был умный, добрый, искренний мальчишка, который готов был расти.
Ремус на мгновение умолкает, глядя в никуда, словно видит юного Джеймса в школьной мантии, с растрёпанными волосами и вечной ухмылкой.
Я скучаю по нему. Он был не идеальным. Но он стал лучше, стал человеком, дружбой которого я гордился.
Насколько объективным, по вашему мнению, был взгляд Снейпа на Джеймса?
И кстати: насколько Гарри похож по характеру на Джеймса?
Ремус вздыхает, качает головой и говорит медленно, стараясь быть честным:
Северус Снейп никогда не был объективен в вопросе Джеймса. И, боюсь, уже не стал бы, даже если бы прожил три жизни. Их отношения - это рана, которая никогда не заживала, потому что оба приложили руку к тому, чтобы она гноилась.
Северус запомнил Джеймса таким, каким тот был в худший свой период - на пятом-шестом курсе. И, что важно, не захотел или не смог увидеть перемен.
Для него Джеймс всегда оставался насмешником, хулиганом, врагом, забравшим у него Лили и ставшим олицетворением всего, что он ненавидел в Гриффиндоре.
Но правда в том, что:
Да, Джеймс издевался над ним. Особенно в юности, особенно при друзьях. Это было мерзко и недостойно.
Но Джеймс изменился. Перестал искать конфликта, защищал тех, кто слабее, и, по словам Лили, сам извинился перед ней за своё поведение.
Северус не хотел видеть эту перемену, потому что тогда пришлось бы признать, что Лили не просто «ошиблась» - она увидела то, чего он не хотел признавать: в Джеймсе было достоинство, пусть и не сразу.
Снейп был слишком ранен, чтобы быть справедливым. Он прощал Дамблдору смерть Лили, но не прощал Джеймсу школьных обид. Вот это и говорит само за себя.
Насколько Гарри похож на Джеймса? Знаете, это интересный вопрос.
Внешне - почти копия. Но внутри - Гарри не Джеймс.
Их роднили:
- Храбрость. Настоящая, с риском, с выбором, с болью.
- Сильное чувство справедливости.
- Готовность защитить других, даже если самому страшно.
- Склонность к упрямству и взрывной реакции на несправедливость (вспомните, как Гарри разговаривал с Амбридж или защищал Сириуса).
- Преданность друзьям.
И отличались они так же разительно.
- Гарри - скромнее. Он не стремится к вниманию. Джеймс - стремился.
- Гарри вырос в боли и одиночестве, а Джеймс - в любви и достатке. Это сделало их очень разными.
- Гарри не издевался над теми, кто был слабее. Никогда. Даже в моменты, когда злился на Снейпа - он не повторял поведение отца.
- Гарри всегда был интуитивно эмпатичен. Джеймс - не сразу. Ему нужно было взрослеть, чтобы понять чувства других.
Ремус задумывается, потом тихо говорит:
Джеймс был великолепен в своём огне, в своём блеске, как падающая звезда.
Гарри - это свет фонаря, который долго горит в темноте. Не сверкает - но ведёт. И тот, и другой - достойны любви. И Лили, я думаю, гордилась бы обоими.
Как в Ордене Феникса отнеслись к тому, что Гарри организовал тайный кружок по ЗоТИ?
И как быстро об этом узнали Дамблдор и Орден?
И что бы сделал на месте Гарри Поттера Джеймс, окажись он в такой же ситуации?
Ремус усмехается - немного горько, немного с восхищением.
О, Гарри... Конечно же, мы узнали почти сразу. Сначала - слухами, потом - через Дамблдора. И знаете... никто в Ордене не стал бы его отговаривать.
Дамблдор знал практически с первых дней. Помните, Букля приносила Гарри письма Сириуса? Уверен, он отчитывался Альбусу обо всём, что Гарри ему рассказывал.
К тому же, Сириус, Тонкс и я уже тогда получали фрагменты информации от подростков, которые были в курсе - в Хогвартсе слухи бегают быстрее гномов на празднике.
Мы обсуждали это с Минервой, с Грюмом, с Кингсли - и никто не предложил остановить детей. Ни один.
Как Орден отнёсся к кружку Гарри?
С гордостью. И с тревогой.
С гордостью, потому что Гарри делал то, что должен был делать любой взрослый. Он обучал детей защите, когда Министерство старалось оставить их беззащитными.
С тревогой, потому что это значило: детям придётся воевать. А мы все знали, к чему идёт дело.
Это была зрелая, трудная, ответственная инициатива. И Гарри не просто вел занятия - он сплотил учеников, дал им цель, вернул достоинство. Особенно тем, кого унижали Амбридж и система.
Что сделал бы Джеймс Поттер?
Ремус улыбается, уткнувшись взглядом в пол, как будто представил эту картину.
О, он был бы первым, кто создал бы этот кружок. Может, даже раньше Гарри.
У Джеймса был дух лидера, он обожал преподавать заклинания, соревноваться, вдохновлять. Он ненавидел несправедливость - и Амбридж вывела бы его из себя с первого дня. Он был бы более дерзким, чем Гарри. Возможно, не назвал бы кружок именем Дамблдора, а вызвал бы Амбридж на магический поединок. Ну или что-нибудь столь же безрассудное.
Он качает головой и добавляет:
Но знаете что? Гарри пошёл дальше. Он не ради себя это делал. А Джеймс в его возрасте ещё хотел блеснуть. Гарри - нет. Он уже понимал цену ошибки.
Если бы Гарри не создал кружок?
Голос Ремуса становится твёрже.
В этом случае десятки учеников не умели бы сражаться, когда пришла Битва за Хогвартс. И они, может быть, умерли бы, не сумев даже поднять палочку.
Так что кружок - это не просто школьный бунт. Это первая армия новой войны. И Гарри стал её капитаном.
Он замолкает. Потом тихо добавляет:
Но если быть честным, всё это должны были делать мы, взрослые.
А теперь, если позволите, я задам мой, личный вопрос.
Ремус, расскажите о самых счастливых событиях в вашей жизни. Об одном или двух.
Ремус молчит дольше обычного. Его глаза слегка прищурены, будто он перебирает в памяти крохотные жемчужины в груде серого песка. А потом говорит, тихо и просто:
Их было не так много. Но были. И я их храню в памяти с нежностью.
Первый момент.
Он улыбается едва заметно.
Первый - тот вечер, когда Дора поцеловала меня.
Не когда я признался, не когда мы поженились. А самый первый - когда я наконец сдался.
Мы стояли у двери штаба Ордена. Было темно, сыро, пахло гарью от улицы. Я только что в очередной раз сказал ей, что не могу, что не должен, что… всё это - ошибка.
А она просто сказала:
Тогда заткнись. Мне не нужна твоя разрешающая подпись на то, чтобы любить тебя.
И поцеловала.
Он смотрит куда-то в сторону, и глаза его светлеют.
В этот момент я… поверил, что достоин быть любимым. Хотя бы на секунду.
Второй момент.
Он делает паузу. И говорит чуть тише, с теплом, от которого сжимается горло:
Второй - это первая ночь, когда Тедди уснул у меня на груди. Ему было всего несколько дней. Мы были дома у Андромеды. Дора наконец заснула, а Тедди всё никак - сучил крохотными ножками, морщил нос.
Я прижал его к себе, и он вдруг успокоился. Совсем. И лёг щекой мне на грудь.
Он прикладывает ладонь к груди, словно вспоминает это ощущение.
Тогда я понял: он знает, что я - его отец. Он доверяет мне. Без слов. Без условий. Без страхов. Это было… такое тепло, что я боялся даже дышать. Как будто, если вдохну глубже - растаю.
Он замолкает, проводит рукой по лицу, и с кривой полуулыбкой заключает:
Ради двух этих моментов стоило жить.
Спасибо за этот разговор, Ремус. Я понимаю, он был для вас непростым.
Ремус слабо улыбается, взгляд его мягкий, чуть усталый, но тёплый:
Да, вы правы. Это было… не просто. Многое из того, о чём мы говорили, я давно не позволял себе вспоминать. Не то чтобы забыл - просто… запер, чтобы не болело.
Но, знаете… иногда стоит приоткрыть двери прошлого. Чтобы напомнить себе, кем ты был. Кого любил. И за что стоило бороться.
Что ж... это было подробно. И познавательно. Я многое узнала об оборотнях, и, конечно, о жизни и чувствах Ремуса.
Надеюсь, вам тоже было интересно. И если у вас есть пожелания, с кем следующим провести интервью, пишите в комментариях.