После революции
Наверное, ни к одной стране судьба не была так жестока, как к многострадальной России. Пока шла Первая мировая война, все с напряжением ждали её окончания.
Народ бедствовал и не понимал, зачем и почему русские вступили в Антанту, зачем отправили на смертный бой сотни, в общем-то, безоружных молодых мужчин, которые тысячами гибли в кpoвопpoлитных боях.
Конечно, была у русских и своя правда. Русский солдат – это воин, который воюет до конца, до последнего вздоха. В этой войне русскому солдату удалось продемонстрировать мощь и силу, чтобы вражески настроенные народы знали, с кем имеют дело.
Пoгиблo и пропало много русских солдат и офицеров, порядка двух миллионов. Большая часть из них осталась лежать в сырой земле после чудовищных кpoвопpoлитных боёв, около трех миллионов человек было захвачено в плeн или пропали без вести, а те, кто выжили и вернулись домой, были практически инвалидами на всю оставшуюся жизнь.
Нет, мы не выиграли в этой вoйнe. И заключённый с Германией Брестский мир до сих пор вызывает кучу вопросов и недоумений. Возможно, это был единственный выход из войны, но он обернулся потерей огромных территорий России.
Этот мир заключали уже большевики в 1918 году, а до этого, в 1917-м, Россию потрясло ещё две революции, Февральская, повлекшая за собой свержение царского режима, и, наконец, Октябрьская с установлением советской власти в стране.
На фоне революционных перемен в Астрахани, как и во многих других городах, развернулась борьба за власть. Меньшевики были ещё в силе, они не желали сдавать свои позиции.
В то же время большевистская партия настаивала на том, чтобы в губернии признавалась только власть Советов. Такое противоборство неминуемо привело к столкновению, и в Астрахани вспыхнула гражданская война.
Бои продлились всего две недели, но в результате власть в губернии взяли в свои руки большевики. 27 января 1918 года первый губернский съезд Советов провозгласил Советскую власть в городе Астрахани.
Начиналась новая жизнь, но было тяжело. Нехватка продовольствия, медикаментов, топлива и других жизненно необходимых товаров хоть и не приводила население к панике, но всё же это рождало недовольство среди городского населения.
А в сёлах было ещё сложнее: отменили частную собственность на землю, развернулись работы по государственному распределению земель.
Семья Шевченко, как и многие другие, начала бедствовать. Винную лавку они давно потеряли, да Павел работать и не мог, его здоровье было окончательно подорвано.
Раиса тоже лишь слегка подрабатывала, где могла, а дом, хозяйство и маленькая Нина были на Лёле. Ей уже исполнилось десять лет, и она считала себя взрослой помощницей маме и больному отцу.
Так, в страданиях и лишениях, прошло долгих четыре года. За это время Лёля вернулась в школу, Ниночка подросла и вместе со старшей сестрой стала хозяюшкой в доме, а Раисе неожиданно подвернулась работа.
В апреле 1922 года в Астрахани восстановилось движение трамвая, которое было приостановлено в связи с военными действиями. Понадобились новые кадры, вагоновожатые, билетёры, контролёры. Были организованы курсы по подготовке этих кадров, и Раиса воспрянула духом.
Не прошло и полгода, как она стала водить трамвай по Большой Демидовской улице через Земляной мост и Соборную улицу. Это была одна из главных, центральных линий, и молодая женщина с гордостью рассказывала дома, как ей всё-таки повезло и с работой, и с деньгами. Теперь у неё был регулярный заработок, и им больше не придётся сводить концы с концами.
Но в доме по-прежнему было тяжело. Здоровье Павла не улучшалось и последние пару лет особенно пошло на спад. Ночами его сотрясал душераздирающий кашель. Прослушивались явные хрипы в лёгких. Он почти не вставал, а когда поднимался с постели, то передвигался с большим трудом.
Доктора разводили руками, помочь ничем не могли, иногда лишь облегчая страдания порошками всякими да уколами.
– Ему здесь не климат, – говорил один из врачей, давно наблюдавший больного мужчину. – Вам бы к морю его вывезти жить, или уж в леса, в среднюю полосу. Там и попрохладнее, и воздух поздоровее.
Но переезд куда бы то ни было представлялся Раисе совершенно невозможным с больным мужем и двумя дочерями. Так и продолжалась бы их горестная жизнь, если бы не случай.
В то утро Раиса вышла на работу очень рано, на улице было морозно, темно и скользко идти по гололёду. Шёл уже март месяц, пора бы весне вступить в свои права, но зима в этот год отступала неохотно. Было зябко и ветрено, сухой колючий снег неприятно покалывал лицо, и женщина спешила скорее добраться до депо, сесть в трамвай и согреться.
Всё шло как обычно, и ничего не предвещало беды. Вагон плавно заскользил по рельсам, с лязганьем подпрыгивая на стыках. Народ спешил, суетился, заскакивал в трамвай на ходу и спрыгивал на поворотах, когда он замедлял ход.
И вдруг Рая почувствовала неладное, вернее, заметила впереди прямо на рельсах большую наледь, как будто кто-то специально ведро воды на целый сугроб вылил, и тот замёрз причудливым бугром.
Размышлять было некогда, нужно было тормозить, но на скользких обледеневших рельсах это оказалось почти бесполезным занятием. Со скрипом и почти не сбавив скорость, вагон приближался к опасному месту, и оставалось только надеяться на чудо, что мощная железная машина раскрошит ледяную глыбу и пройдёт вперёд. Но не тут-то было.
Трамвай на тормозах почти юзом врезался в ледяной ком, который, возможно, и раскрошился от удара, но его куски как скользкое инородное тело попали под узкие колёса и сделали всю эту махину шаткой и неустойчивой.
Вагон сошёл с рельсов, накренился и завалился на стоящее сбоку дерево, которое спасло его от опрокидывания на землю.
Раздался крик, и поднялась паника. Народ стал выскакивать из трамвая, давя и толкая друг друга. Раиса упала со своего сиденья, очень больно ударилась головой о металлический поручень и никак не могла подняться на ноги, оказавшись в скрюченной и неудобной позе.
Ей помогли двое мужчин, кое-как проникнув в кабину и освободив женщину, зажатую в узком пространстве. Из губы у неё сочилась кровь, бровь была тоже разбита, и сильно болело плечо, на которое пришлась вся тяжесть её тела при падении навзничь.
Разбирательства о причине аварии шли довольно долго. Виновных не нашли, да и не искали. Кто подтвердит, что кто-то специально лил воду на рельсы для образования ледяного затора? Свидетелей не нашлось, и злоумышленники, если они и были, удачно избежали наказания.
В аварии никто, слава Богу, не погиб. Были сильные ушибы, пара переломов и один сердечный приступ, как последствие испуга, но серьёзных жертв не было, и суда удалось избежать.
После этой трагедии не могло быть и речи о том, что Раиса вернётся на свою прежнюю работу. Страх и неуверенность так крепко овладели её сознанием, что она даже и думать о вождении трамвая не могла. Да и в депо ей прямо намекнули на то, что с этой работой ей придётся расстаться.
– Ты не горюй, Раёнка, – сказал ей Павел, – всё к лучшему. Я вот тут подумал, может, в Саратовскую губернию подадимся? Там ведь у меня сестра живёт, молодая бабёнка. Дом у неё крепкий, от мужа остался, и прямо у самого леса.
Раечка знала сестру мужа Наталью, которая лет на пять моложе Павла, они встречались пару раз, на похоронах их родителей. И ещё ей сразу же вспомнились советы доктора, который говорил, что лесной климат сможет облегчить самочувствие Павла. Раиса призадумалась.
Терять больше было нечего, работы нет, заработков тоже. Приближалось лето, и астраханская сухая жара снова будет доводить её несчастного мужа до обмороков.
«Уже шесть лет он промучился, бедняга. Надо что-то решать, отъезд в Саратов – это наша последняя надежда», – рассудила Раиса, и семья потихоньку стала готовиться к переезду.
Собрали всё необходимое, в основном одежду да обувь, всё, что было увязали в большие узлы. Брать пришлось и летнее, и зимнее. Сколько придётся там пробыть, они и не гадали.
Так, со всем своим скарбом, семья погрузилась на пароход, и вверх по Волге-матушке поплыли до Саратова. Павел как будто даже оживился. В глазах появился блеск, он сам зашёл на пароход и спустился в трюм, где они выкупили себе четыре места, и там уже буквально рухнул на лавку. Раиса с девочками примостилась в самом углу, дав ему возможность разместиться лёжа.
Павел часто кашлял, почти не спал, Раиса поила его водой и чаем, кормила хлебом и кашей на воде, которую припасла с собой в дорогу. Было видно, что ему тяжело, но он держался, не стонал и не жаловался. Лёля с Ниной вели себя тихо, часто дремали, положив головки к маме на колени, так и доехали.
В Саратове Рае пришлось искать подводу, которая довезла бы их до деревни, но ей повезло. Добрые люди подсказали ей, что в ту сторону как раз едет новенький грузовик с большим кузовом, наполовину пустой. И даже к шофёру её отвели. Он попутчиков взял, но забеспокоился за Павла: очень уж неважно тот выглядел.
– А ты его в кабину с собой посади, а то в кузов-то он не залезет, боюсь. А мы уж с дочками туда заберёмся.
Так и добрались до деревни, по ухабистой дороге, с тряской и грохотом пустых молочных бидонов в кузове, но зато засветло. Наталья встретила гостей с распростёртыми объятиями, запричитала, заохала.
Брата она сразу признала, несмотря на его измождённый вид. Поздоровалась с Раей, Лёлей и Ниной, расцеловала всех, расплакалась и позвала в избу.
– Проходите, гости дорогие, располагайтеся. Я сейчас самовар поставлю да на стол соберу. Павлуша, а ты приляг вот на топчан покуда. Потом я вам всем постели справлю.
Почти всю ночь женщины не спали и всё рассказывали о своём житье-бытье. Муж Натальи Кондрат с первой мировой так и не вернулся.
– А я всё жду его, не поверишь. Как тяжко на душе, но думаю, может он в плен попал, может память отшибло. Такое, говорят, бывает при ранениях в голову.
– А похоронную ты не получала? – осторожно спросила Раиса.
– Да нет. Вот и не верю. Я и в Саратов ездила, запросы делала. Сообщили мне, что без вести пропал, а это ведь, может, и живой. На каторге у немцев али ещё где.
Но Раиса её чаяний не разделяла. «За столько-то лет уж всяко объявился бы либо весточку прислал. А ежели память потерял, то всё равно что и помер», – думала она про себя, но Наталье таких слов не говорила. Пусть надеется.
– А Павлушу надо выходить. Он ведь какой крепкий мужик был у нас. Когда мы в Астрахани жили, он на моих глазах рос да мужал. А потом я за Кондрата замуж вышла, сюда переехала, с тех пор мы редко встречались. А теперь он вон какой, в тень превратился. Проклятая война, скольких мужиков покалечила!
Раечка сокрушённо качала головой, что тут скажешь? Уж сколько она испереживалась да намучилась с больным мужем, никому ведь не понять. Это надо на своих плечах вынести.
– Да, надо выходить. Доктора посоветовали или на море, или в леса его свезти, где воздух почище да поздоровее. А куда на море? На Каспий? А к кому там? Мы никого не знаем, да и не обжито там, говорят. А коли ему доктор понадобится? Куда бежать? Вот мы и решили к вам, к родне. Это Павлуша захотел, поедем, говорит, к сестре Наталье, в среднюю полосу.
Раечка поведала золовке о своих страданиях, о работе, об аварии, обо всех семейных заботах и трудностях. Наталья сочувственно кивала и сказала наконец:
– Ну и правильно. Кроме родных, никто не поможет. Как-нибудь сдюжим. Я одна осталась, по Кондратию горюю. С вами-то и мне поживей будет, родненькие.
Горькая утрата
В этой жизни на новом месте Раечка немного успокоилась, и на душе у нее отлегло чуть-чуть. Наталья оказалась хозяйственной и заботливой, всех накормит, за скотиной присмотрит, в доме и во дворе порядок наведет.
Проворная и сметливая, всегда с хлебом, молоком, маслом и яичками. В небольшом огороде и картошечка своя, и огурчики. Все полить и прополоть нужно.
Рая помогала ей во всем. Лёля тоже на подмоге, посуду помыть, пол подмести, кур покормить, за Ниночкой присмотреть — это была её забота. Павел все больше лежал, особенно первое время, но позже стал понемногу подниматься, да во двор выходить. Посидит-посидит на завалинке, да обратно в избу.
— Может, до реки с тобой пройдемся? — спрашивала его Раечка, — Наташа поможет, втроем, потихонечку, а?
— Ладно, погодь немного. Сразу так я не дойду. Вот окрепну чуток, и пойдем, — отвечал ей Павел.
Видно было, что слова давались ему с трудом, а поход до завалинки и обратно вызывал одышку, дышал он тяжело и с хрипами. Не было никаких признаков пока, что он пошел на поправку.
В редкие свободные часы, чаще по утрам, Раечка любила до ближайшего леска добежать, погулять в нем, побродить по прохладной чаще и выйти на полянку с пеньком. Это было ее любимое место.
Сядет, бывало на пенек, поплачет, сама себя да Павлушу пожалеет, тихонечко Богу помолится, за девчат да за мужа попросит, чтобы смилостивился он, да послал ей надежду на его исцеление.
После такого уединения у молодой женщины и на душе становилось полегче, не так больно сердце ныло, и мысли прояснялись.
Однажды очень ранним утром сидела Рая на своем любимом пеньке и тихонько шептала молитву. Вдруг на поляну старец вышел, в белой рубахе под пояс, в холщовых штанах и босиком. Волосы длинные седые, борода, густые брови.
Раечка вскочила с пенька, а убежать не смогла, встала, как вкопанная и уставилась на старца во все глаза. Откуда он тут взялся? И появился тихо, ни веточка сухая не треснула, ни шагов она не слыхала. А он посмотрел на нее и сказал:
— Да ты сиди, сиди, не пугайся. Я тут тебя часто вижу. И печаль твою сердцем чую. Али чего недоброе у тебя случилось? Ты расскажи, я помогу.
Но Рая не могла и слова молвить. Она стояла посреди поляны, видела, как солнечный свет пронизывает ветви деревьев и освещает местность вокруг каким-то загадочным золотистым светом, она раньше такого не замечала. И старец перед ней, будто невесомый, смотрит на нее пристально и ждет ответа.
— Ты не бойся меня, дочка. Я тебе секрет открою, как спасаться от всяких невзгод. Я за тобой давно наблюдаю, измучилась ты вся, а горю своему помочь не можешь. Расскажи, что стряслось?
Раечка немного пришла в себя и поняла, что перед ней человек, живой и настоящий, а не привидение какое. И говорит он по-доброму, и теплом душевным от него веет. Она тогда подошла к старику поближе и поздоровалась. Потом снова присела на пенек, а он рядом расположился, на травке.
Раиса прониклась к нему доверием, да и высказаться охота было. С Натальей она старалась часто не говорить о своих переживаниях, та тоже извелась вся, Кондрата своего не похоронивши и дожидаючись.
Дочурки малы еще, чтобы на них свою душевную боль изливать. Так и носила все в себе, а тут человек чужой, посторонний. Ему можно рассказать, как тяжело ей. И она поведала ему всю свою историю, как вернулся Павел с войны, как занемог совсем, и как она хочет его на ноги поднять. Только как, она не знает.
Старец слушал, не перебивая. Только свою седую бороду поглаживал да кивал иногда, смотрел сочувственно. Когда Раиса закончила свой рассказ, он вздохнул тяжело и сказал:
— Ты его не поднимешь, дочка. Он у тебя приговоренный уже. Но поживет пока. Сколько, не скажу, но очень долго не протянет. Смирись. Ты его и так своими молитвами на этом свете держишь крепко, только не жилец он.
Раечка от этих слов заплакала, хотя и сама знала правду, и без слов старика. Но ведь надежду в душе хотелось удержать подольше. Жалко ей было Павлушу, до слез жалко.
Старец тем временем сидел тихо, а когда проплакалась она, он встал, положил ей на лоб свою теплую шершавую ладонь и сказал:
— Я тебе заговор скажу. А ты слушай внимательно. Это не молитва и не божий промысел. Ты этот заговор запомни слово в слово, и каждый день на заре его повторяй. Выйди на порог, встань к солнцу лицом и повторяй. Запоминай.
И старец начал медленно и внятно наговаривать слова, немудреные, простые. И они каким-то чудом все запоминались на раз. Раечка была, как во сне, она все слушала, слушала старца, закрыв глаза, а потом вдруг поняла, что это не старец говорит, а она сама эти слова повторяет.
Открыла женщина глаза, будто проснулась, а старика и след простыл. Одна она на поляне. То ли приснился он ей, то ли околдовал как. Но Раиса вдруг почувствовала прилив огромных сил. Она вскочила с пенька и побежала домой со всех ног, а в голове все его слова крутились. Заговор старца она запомнила слово в слово.
С этого дня Раечка приободрилась. Каждое утро, как старик наказывал, выходила на зорьке на крыльцо, лицом к солнышку и заговор повторяла. После этого дела у нее спорились, а Павел через день-другой вставать стал, к завалинке выходить, да сидел подольше обычного.
«Вот она, сила бесовская», — мелькнула как-то у Раечки в голове, и она тут же перекрестилась, испугавшись своих мыслей.
Так прошло лето, наступила осень. Однажды вечером, сидя с Натальей при свечке за самоваром, Раечка вдруг неожиданно для себя сказала:
— Ты, Наташа, Кондрата своего не жди больше. Нету его.
Эти слова вырвались у Раисы сами собой, но она четко поняла, сердцем почуяла, что нет его в живых. Даже сама себе она не могла этого знания объяснить. Но оно как бы обожгло ее изнутри, и слова вылились сами собою.
— А ты почем знаешь? — удивленно спросила Наталья. — Кто тебе сказал?
— Старец один. Он научил меня сердцем чуять. Вот и Павлуша скоро уйдет. К зиме и отмучается.
Взгрустнулось молодой женщине. Наталья и сама уже понимала, что не вернется ее муж. Столько лет прошло. Ни одной весточки, ни одного звоночка свыше. Придется смириться со своей участью. Другого не дано.
В эту ночь Раечке не спалось. Она слышала, как за стенкой плакала Наталья, слышала, как хрипло дышал Павел, как ворочались в кровати Лёля с Ниной, и ей казалось, что жизнь заканчивается, та, старая жизнь, с войнами и лишениями, с болезнями и страхами.
А скоро начнется совсем новая жизнь, как молодой росток из земли она пробивается наружу. И эти ощущения Рая прочно связывала с Ларисой и Ниной, продолжателями их с Павлушой жизни. И ради этих двух росточков она теперь должна жить, оберегать и охранять их и молиться за них до конца дней своих.
Павла не стало в ноябре 1923 года. Стоял сухой, но прохладный день. Солнце будто устало согревать землю. Оно проглядывало сквозь небольшие тучи, лениво освещало все вокруг своими нежаркими лучами, и вновь пряталось за облака. От этого трудно было разобрать, день на дворе, или вечер вступает в свои права. Было немного сумрачно, под стать настроению.
Павел неожиданно поднялся, попросил чаю, потом позвал всех к себе и сказал:
— Я умру когда, вы слезы не лейте. Мне там-то легче будет. Да помните Павла, отца, мужа да брата своего. Я многое хотел вам дать, да уж что сумел. Ежели бы не хвороба эта проклятая… — тут он сильно закашлялся, и Рая отправила девочек на улицу.
— Ты, Раёнка, баньку-то затопи. Я помыться хочу. Да рубаху мне чистую припаси.
Раиса с Натальей затопили маленькую баньку во дворе и отвели туда Павла.
— Ты сам-то сдюжишь? Может подсобить тебе? — спросила Раиса, но муж от ее помощи отказался.
Мылся он не долго, не прошло и получаса, как Павел вернулся в чистой рубахе, с полотенцем через плечо и снова чаю попросил.
Такое долгое пребывание на ногах очень удивило женщин. Они напоили его свежим чайком с колотым сахаром. Мужчина выпил целую кружку, затем попросил помочь ему лечь обратно в постель и больше не поднялся.
Все думали, что он уснул, только Рая вдруг заметила, что хрипов не слыхать, и лежит он в одной позе, чуть задравши голову кверху. Подошла она к мужу, прислушалась, а он уж и отошел в мир иной, так и не проснувшись.
***
Похоронили Павла Андреевича Шевченко на маленьком деревенском кладбище, местные мужики крест ему справили добротный. Помянули, как полагается.
Раечка молилась за упокой его души, и просила Господа отправить раба божьего Павла в рай за все страдания земные, да за дела хорошие, которые он на этом свете совершил.
Лёля с Ниной плакали долго: и день, и другой, и третий. Они не понимали, как это вот был папка, а вот его нету больше. И осознание смерти, ее безжалостной неотвратимости пугало их до слез.
Справили девятый день, потом сороковой. Кое-как пережили зиму и весну, да стали назад, в Астрахань собираться.
— Поедем мы, Наташа. Спасибо тебе, добрая душа. Приютила, обогрела. Пора нам и честь знать, — сказала золовке Рая.
— Ой, чего выдумала! Чай, родня. И мне с вами было полегче с хозяйством управляться. И брат теперь рядом со мной, царствие ему небесное. Не горюй, Раиска. Живи для дочек теперь, расти, учи их. Дай вам Бог здоровья!
На том и расстались родные, хоть и не по крови, но душой, две горемычные женщины, лишенные мужей, любви, тепла и ласки. Кондрат так домой и не вернулся.
Раечка с дочками уехала в Астрахань, унося в сердце память о муже и благодарность Наташе за приют.
Такая жизнь, такая судьба выпала на их долю. Но они на судьбу не роптали. Не принято это было раньше. Жили да и жили себе. Тяжело, бедно, с потерями близких, но другой жизни им было не дано. Да хоть такая есть, и на том спасибо.
- Потери были тяжелы. Порой ни с чем не сравнимы. Но жизнь продолжалась, полная тягот и утрат, и женщины держались, принимая свою судьбу с тихой стойкостью. И в этой простой, суровой жизни находили силы благодарить за то, что им было дано, и жить дальше ради детей и памяти об ушедших.
- Спасибо за ваше внимание, дорогие читатели, за то, что делитесь своими воспоминаниями и переживаниями в комментариях. Про дар, который прабабушка получила в лесу, она сама мне рассказывала, когда я еще совсем маленькой была. Как сказку поведала, но я почему-то верю. Был у нее особый дар предвиденья всю жизнь.
- Продолжение