— Глеб, ты меня слушаешь? — голос матери в телефонной трубке стал настойчивым, вырывая его из мыслей о предстоящем ремонте в детской.
— Да, мам, слушаю. Просто задумался. Что-то случилось?
— Случилось, сынок. Я сегодня от нотариуса. Отец… он ведь завещание оставил.
Глеб напрягся. Отец ушел два месяца назад, и всё это время было не до бумаг. Сначала горе, потом организация всего, поддержка матери…
— И что там? — спросил он как можно спокойнее.
— Там всё по-честному, пополам. Квартира наша городская и дача. Всё тебе и Инге. Но есть одно условие… — Тамара Кирилловна сделала паузу, и Глебу эта пауза не понравилась. Она была тяжелой, как будто мать подбирала слова, чтобы смягчить удар. — Понимаешь, отец очень переживал за Ингу. Она девочка непутевая, без профессии, без мужа…
— Мам, к чему ты клонишь?
— В общем, по завещанию, ты вступишь в свою долю наследства только в том случае, если будешь ежемесячно выделять Инге сумму… ну, на жизнь. Сорок тысяч. Пока она не выйдет замуж или не устроится на постоянную работу с хорошим окладом.
Глеб замер, держа телефон у уха. Шум улицы за окном вдруг стих. Он слышал только собственное дыхание.
— Что? Какие сорок тысяч? Мама, это шутка?
— Какие уж тут шутки, Глебушка. Воля покойного. Он так решил. Сказал, ты у нас мужчина, на ногах стоишь, а сестру надо поддержать. А если откажешься… то вся твоя половина тоже переходит Инге. Вот так.
В трубке повисло молчание. Глеб не мог поверить в услышанное. Это был не просто сюрприз, это был удар под дых.
— Но… это же шантаж, — выдохнул он. — Почему он мне ничего не сказал? Мы же с ним нормально общались.
— Боялся, что ты спорить начнешь, — голос матери звучал виновато, но в нем проскальзывали и твердые нотки. — Он всё для вашего блага делал. Чтобы Инга с голоду не померла, и чтобы ты о сестре не забывал. Ты подумай, сынок. Это же сестра твоя родная.
Он положил трубку и долго сидел на кухне, глядя в одну точку. В голове не укладывалось. Отец, который всегда учил его добиваться всего своим трудом, который гордился, что Глеб сам, без чьей-либо помощи, купил машину и платит ипотеку за свою двушку, вдруг ставит такое унизительное условие. Обеспечивать взрослую, тридцатилетнюю сестру, которая палец о палец не ударила, чтобы найти работу.
Вечером, когда с работы вернулась Полина, его жена, он рассказал ей всё. Она слушала молча, только лицо ее становилось всё более хмурым.
— Глеб, это не просто несправедливо. Это какой-то бред, — сказала она, когда он закончил. — Твоя Инга старше меня на три года. Она здоровая женщина. Почему ты должен её содержать? У нас двое детей, ипотека. Сорок тысяч — это огромные деньги для нас. Это наш отпуск, который мы откладываем уже два года. Это новая куртка старшему и платные занятия для младшей.
— Я знаю, Поля, знаю, — Глеб провел рукой по лицу. — Но что делать? Мать говорит — воля отца. Отказаться — значит, лишиться всего. И квартиры родительской, где я вырос, и дачи, которую мы с отцом вместе строили.
— А ты с самой Ингой говорил? — спросила Полина, наливая ему чай.
— Еще нет. Завтра поеду. Хотя что я от нее услышу? Она будет только рада.
— Поговори. Надо понять, что у нее в голове. И знаешь, что меня больше всего смущает? Что твой отец, при всей его любви к Инге, никогда не был человеком, способным на такой… подлый поступок. Шантажировать собственного сына — это не в его характере.
На следующий день Глеб заехал к сестре. Инга жила в родительской квартире, которую они теперь должны были поделить. Она встретила его в шелковом халате, с чашкой кофе в руках, хотя на часах было уже двенадцать дня.
— О, братец, привет! А я как раз проснулась, — зевнула она. — Ты по какому поводу?
— Инга, мама тебе звонила? Про завещание.
— А, про это, — она лениво махнула рукой. — Звонила, конечно. Ну что, будешь меня обеспечивать? — она хихикнула, и этот смешок резанул Глеба по ушам.
— Тебя это веселит? — не выдержал он. — Тебе не кажется странным, что я, имея свою семью и свои расходы, должен содержать тебя?
— Ну, так папа решил, — Инга пожала плечами, усаживаясь на диван и включая телевизор. — Он же видел, что у меня жизнь не складывается. С работой не везет, с мужиками тоже. А ты у нас молодец, успешный. Должен же кто-то помогать несчастной сестренке.
— Несчастной? — Глеб повысил голос. — Ты хоть раз пробовала по-настоящему работу искать? Ты с последних курсов сидишь дома. Тебе предлагали место в архиве — ты сказала «скучно». Звали в магазин консультантом — «непрестижно». Может, пора уже повзрослеть?
— Ой, не начинай, — отмахнулась Инга, не отрывая взгляда от экрана. — Ты лучше скажи, когда первый перевод ждать? А то у меня туфли порвались, надо новые купить. И на маникюр записалась.
Глеб смотрел на нее и понимал, что разговор бесполезен. Она воспринимала эту ситуацию как должное, как выигрыш в лотерею. Ни стыда, ни благодарности, ни понимания его положения.
Первого числа следующего месяца он, скрепя сердце, перевел ей сорок тысяч. Полина видела, как он мрачен. Они молчали весь вечер. В этом месяце им пришлось отказаться от покупки нового шкафа, который они так долго планировали. Деньги ушли Инге на «туфли и маникюр».
Так прошел почти год. Каждый месяц Глеб отрывал от своей семьи кусок, чтобы отправить сестре. Тамара Кирилловна звонила регулярно, но говорила не о том, как дела у Глеба и внуков, а о том, не обижает ли он Ингу и вовремя ли переводит деньги. Инга же звонила только тогда, когда ей что-то было нужно сверх положенного: то на день рождения подруге, то на новый телефон. Глеб отказывал, и она жаловалась матери, а та снова звонила ему с упреками. Он чувствовал себя в ловушке.
Развязка наступила неожиданно. Началась весна, и нужно было ехать на дачу — проверить, как дом перезимовал, подправить забор. Глеб поехал один, на все выходные. В субботу, разбирая старые вещи на чердаке, он наткнулся на отцовский ящик с инструментами. Под грудой ржавых ключей и сверл лежал старый кожаный портфель. Глеб помнил его, отец всегда носил в нем важные бумаги. Он открыл его из чистого любопытства. Внутри, среди пожелтевших грамот и старых чертежей, он нашел толстую тетрадь в синей обложке. Это был дневник отца, который тот вел последние несколько лет.
Глеб сел прямо на пыльный пол чердака и начал читать. Отец писал о своей болезни, о работе, о рыбалке. А потом пошли записи о детях. Он с гордостью писал о Глебе, о его успехах, о внуках. И с болью — об Инге.
«…Не знаю, что с ней делать. Совсем от рук отбилась. Работать не хочет, целыми днями в телефоне. Тамара ее жалеет, говорит, девочка ранимая, жизнь у нее не сложилась. А я вижу, что это просто лень и эгоизм. Пытался с ней поговорить — в слезы. Тамара тут же на меня набрасывается, мол, не трогай ребенка. Какой ребенок, тридцать лет бабе…»
Глеб листал страницу за страницей, и чем дальше читал, тем сильнее леденело у него внутри. А потом он дошел до записи, сделанной за месяц до смерти.
«Сегодня Тамара принесла идею с завещанием. Говорит, надо Глеба обязать Ингу содержать. Мол, иначе она пропадет. Я спорил до хрипоты. Как я могу так с сыном поступить? Он пашет как вол, у него своя семья. А я его под такой каток… Говорю ей — это подло. А она плачет, говорит, что я о дочери не думаю, что на улице ее увидеть хочу. Давила, давила… Я сдался. Сил спорить уже нет. Нотариусу позвонил Демиду Аркадьевичу, сказал включить этот пункт. Но на душе так гадко, словно я сына предал. Глебушка, если ты когда-нибудь это прочтешь, знай, я этого не хотел. Мать меня дожала. Я хотел, чтобы ты просто присматривал за сестрой, помог ей на путь встать, а не содержал ее всю жизнь. Она меня убедила, что это единственный способ…»
Глеб закрыл дневник. Руки его дрожали. Это была не воля отца. Это была хитроумная, жестокая манипуляция матери. Она использовала болезнь отца, его слабость, чтобы реализовать свой план — устроить комфортную жизнь для своей любимицы за счет другого своего ребенка. Вся картина сложилась. Стало понятно и ее постоянное давление, и отсутствие у Инги всякого стыда. Мать наверняка представила ей всё так, будто это единственно верное решение.
В понедельник Глеб, взяв с собой дневник, поехал в родительскую квартиру. Мать и сестра были дома. Он молча вошел на кухню, положил дневник на стол.
— Что это? — спросила Тамара Кирилловна, с тревогой глядя на его лицо.
— Это, мама, воля отца. Настоящая, — сказал Глеб ровным, холодным голосом. — Я хочу прочитать вам кое-что вслух.
Он открыл последнюю запись и громко, отчетливо прочел. Когда он закончил, на кухне воцарилась мертвая тишина. Инга смотрела то на брата, то на мать, ничего не понимая. А Тамара Кирилловна побледнела как полотно.
— Это… это неправда, — прошептала она. — Он был не в себе, когда писал…
— Всё он был в себе! — отрезал Глеб. — Это ты была не в себе от желания пристроить свою любимую доченьку на теплое место. Ты обманула отца. Ты обманула меня. Ты превратила последний год моей жизни в ад. Ты заставила меня чувствовать себя предателем по отношению к своей семье, к жене и детям.
Он повернулся к сестре.
— А ты… Ты хоть понимаешь, что произошло? Тебя не смущало жить за мой счет?
Инга смотрела на него широко раскрытыми глазами. Кажется, до нее только сейчас начинал доходить весь масштаб обмана.
— Я… я не знала, — пролепетала она. — Мама сказала, что папа так захотел…
— Хватит! — Глеб ударил ладонью по столу. — С этой минуты всё будет по-другому. Денег от меня ты больше не получишь. Ни копейки. Квартиру и дачу мы делим, как и положено по закону, пополам. Хочешь жить — продавай свою долю и живи. Или иди и работай. Я готов помочь тебе составить резюме, поискать вакансии, как и хотел отец. Но содержать тебя я не буду.
Он посмотрел на мать. Ее лицо было искажено злобой.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она.
— Нет, мама. Жалеть всю жизнь будешь ты. О том, что ради одной дочери предала другого сына.
Он развернулся и ушел. Впервые за год он чувствовал не тяжесть на плечах, а легкость. Он ехал домой, к Полине и детям, и знал, что теперь всё будет правильно. Семью он больше в обиду не даст.