Глава из второй части трилогии "Тени ушедших времен"
В самом начале ХХ века в Поволжье было неспокойно. Рыбаки рыболовецких артелей систематически нарушали правила рыболовства, ловили рыбу в запрещенных местах, браконьерствовали и оказывали злостное сопротивление рыбнадзору, который обстреливал их из револьверов и берданок.
Михаилу Шелестову, крупному астраханскому рыбопромышленнику, приходилось не раз разбираться с местными властями и утихомиривать своих особо злостных нарушителей, вплоть до увольнения.
Порой рыбаки-браконьеры гибли в столкновениях с блюстителями порядка. И тогда приходилось особо нелегко. Шелестов никогда не оставлял вдов и их детей без внимания, выплачивая им внушительные компенсации по утере кормильца.
В эти трудные и тяжелые времена Михаил Шелестов зачастую подолгу отсутствовал дома, и как-то так получилось, что он проглядел самое страшное: его единственная дочь Маша занемогла.
Она выглядела бледной и вялой, потеряла аппетит, настроение у нее тоже было неважным. Она много спала, мало ела, а по ночам ее стал душить сухой лающий кашель.
Примерно через месяц Михаил Шелестов не на шутку забеспокоился и пригласил лучшего врача для осмотра. Тот долго слушал Машино дыхание через трубку, отстукивал ей спину в районе легких, проверил пульс, осмотрел горло и, выйдя с отцом из спальни девушки, сказал серьезно:
— Михаил Акимович, боюсь, Машенька больна. Вы пока не волнуйтесь, но ее нужно госпитализировать. Мы ее полечим по-хорошему, понаблюдаем. Если нужно, укольчики поколем. Но без внимание оставлять нельзя. Здоровье у нее совсем неважное.
Шелестов, который воспитывал дочь один, был крайне встревожен.
— А может, в Москву? Там диагностика и доктора столичные. Я все оплачу, сколько бы это ни стоило. И отвезу дочку сам. Вы только помогите, скажите, к кому везти, знаете ведь тамошних лекарей, только чтоб самые лучшие, самые известные! Не откажите в милости, я в долгу не останусь!
Но доктор не стал торопить события.
— Вы покуда не спешите так, любезный Михаил Акимович. Мы вашу дочку и у нас пролечим. Воспаления мы лечим неплохо, медикаменты есть. Но если уж наше лечение не поможет, тогда и в Москву поздно ехать. Не будем опережать события.
— А что значит поздно? Вы хотите сказать, что с Машенькой что-то совсем плохое сталось?
— Я этого не сказал пока. Мы должны понаблюдать. И недуг ее может по-разному себя проявить. Если быстро на поправку пойдет, значит не о чем беспокоиться, а коли и с лечением ее хворь усугубится, то дела плохи. А до Москвы пока доедете, пока доберетесь, она совсем обессилит у вас. Лечить надо прямо сейчас начинать, поверьте мне, любезнейший.
Отец был в отчаянии! Горю его не было предела. Он всю жизнь оберегал свою дочь, как тропический цветок невиданной красоты, жалел, лелеял. И вот на тебе! Хворь приключилась.
Наутро Машеньку увезли в больницу, конечно же самую лучшую в городе, и в этот день Михаил Акимович из больницы не уходил. Он целый день провел в коридоре, пока Маша спала после больничных процедур, а когда просыпалась, отцу разрешали навестить ее, только недолго, ей нельзя утомляться даже разговорами.
После полудня прибежал обеспокоенный Дмитрий, молодой человек, Машин жених.
— Как Машенька? Мне к ней можно? — спросил он Шелестова, и по его лицу понял, что дела неважные.
Так и просидели они вдвоем весь день у палаты девушки, а она большую часть времени была в забытьи.
Доктора ничего не говорили, не объясняли и не обещали. Время текло медленно и вяло, оставляя все меньше и меньше надежды на благополучный исход. Михаил Акимович впал в отчаяние.
— Ну хоть бы знать, что с Машенькой, тогда уж и легче было бы в ожидании. А так уже нервы не выдерживают.
— Надо надеяться на лучшее, Михаил Акимович, — как-то безрадостно и без энтузиазма в голосе проговорил Дмитрий.
Сам он тоже подозревал неладное. Он видел однажды на катке, как Маша зашлась кашлем от быстрой езды, и утерлась платочком, но выронила его нечаянно, а Дмитрий поднял.
— Маша, это что, кровь? — спросил он, увидев красные разводы на платке.
Она смутилась немного и сказала:
— У меня десна болит. Наверное, кровоточит немного.
— Надо бы к докторам. Они полечат, — обеспокоенно сказал тогда юноша.
Но Маша отмахнулась от него и умчалась на коньках вперед. Сейчас Дмитрий вспомнил об этом, но не решился рассказать Михаилу Акимовичу. Тот и без того был удручен, дальше некуда.
Машу выписали домой почти через месяц, нездоровую, бледненькую. И хоть не утратила она своей красоты, надежд было мало. Судя по диагнозам, у девушки развился туберкулез, чахотка, как называли в старину, и надежд на излечение врачи не оставили.
Отчаянию отца не было предела. Он не верил в то, что все так уж безнадежно и решил везти дочь в Италию.
Дела в его предприятии были полностью переданы брату Николаю, так как хлопот с оформлением их отъезда было множество. Но все они были, увы, напрасны.
Машенька умерла ранним утром, умерла тихо, только подушка ее была вся влажная, то ли от слез, то ли от пота. Михаил Акимович будто закаменел. Он простоял у кровати дочери именно с каменным лицом не меньше трех часов, пока его не увели в гостиную. Не верилось ему в ее смерть, не хотел верить. Ему очень трудно дались ее похороны, и он почти сошел с ума от отчаяния.
После похорон он часами просиживал в ее спальне, вокруг ее вещей: одежды, книг, рисунков. Он не хотел расставаться с дочерью, отпускать ее. Он хотел умереть, только бы не переживать это страшное горе, свалившееся на его плечи, слишком тяжела и непосильна была ноша.
Михаил Акимович совсем почти забыл про Италию, но ему напомнил брат Николай.
— Ты поезжай, отвлекись немного. Эта поездка будет самой лучшей памятью о нашей Машеньке. Чего себя изводить здесь?
И Шелестов неожиданно согласился. Он уехал в Италию два месяца спустя после похорон дочки.
Неаполь встретил его радостным блестящим солнцем, сверкающим морем и удивительно синим, глубоким небом. Такого неба он не видел никогда. Было что-то загадочное и даже мистическое в этой необычной синеве. Она поглощала его целиком и уводила душу туда, на небеса, к ней, доченьке, его ангелу, который, он был уверен, видит его сверху.
Часами Михаил просиживал в тенистых парках и страдал. Страдал он так сильно, что у него начинало щемить за грудиной и дышать становилось трудно.
В один из погожих осенних вечеров он прогуливался по красивой городской улице и увидел афишу:
«Венецианская биеннале! Спешите посетить нашу выставку мирового искусства! Оцените непревзойденную красоту самых выдающихся скульпторов!»
И Михаил заинтересовался, но интерес этот был далеко не праздным. Ему в голову вдруг пришла гениальная идея: изваять скульптуру дочери, создать ее точную копию! Его как током прошибло от этой мысли, стало легко, светло и даже радостно на душе, насколько это было возможно в его положении.
Он отправился в Венецию незамедлительно! За день до выставки Шелестов бродил по причудливым венецианским улицам, любовался гондольерами на извилистых каналах Венеции и празднично одетой публикой, и его смертная тоска стала понемногу отступать. Он все так же горевал по своей Машеньке, но мечта воплотить ее в мраморе сделала его сильнее и выносливее.
Сидя на скамеечке на площади Святого Марка, он неожиданно познакомился с русским господином по имени Антонио, или Антон, как его звали на родине. Очень пожилой, седой, с кучерявой бородой, Антонио сразу привлекал к себе внимание. А вот в Михаиле Шелестове он сам признал земляка. Старик присел рядом и тихо поздоровался:
— Доброго здоровьица, господин хороший. Откуда в наших краях?
Михаил встрепенулся, не ожидая услышать русскую речь, и тут же протянул руку для приветствия. Мужчины познакомились, разговорились, а затем, за бокалом виноградного итальянского вина в местной таверне, Шелестов и вовсе разоткровенничался перед старцем. Рассказал ему о своей невыносимой и невосполнимой утрате и о том, что хочет найти скульптора, чтобы тот изваял статую дочери в полный рост.
— Это тебе к Джованни надо идти, — проговорил старик Антонио.
Михаил оживился:
— Кто таков? Ты его знаешь?
— Да кто ж его не знает? Он известный в наших краях, да и во всей Италии, Джованни де Мартино его полное имя. И на выставке он будет, его скульптуры там очень популярны.
И старый добрый Антонио вызвался помочь своему новоявленному другу и земляку найти скульптора и переговорить с ним. Он-то в Италии уже давно живет, язык знает, а Шелестов как объясняться будет? По-французски разве что, да и тут он не силен.
Так вдвоем они и заявились на выставку, пришли еще до открытия и с нетерпением ждали, когда же их запустят в павильон.
Люди вокруг были почтенные, знающие и понимающие толк в выставленных экспонатах, все с увлечением ходили по залам и рассматривали произведения искусства. И Михаил с Антонио среди них.
Но сначала Шелестова постигло разочарование. И не потому, что скульптуры ему не понравились, просто в том зале, куда они попали сначала, были представлены в основном бронзовые бюсты и небольшие по размеру фигуры, а Михаилу нужен был размах, объем, чтобы в человеческий рост!
— Не торопись, — увещевал его Антонио, — все еще будет, погоди.
И действительно, в одном из залов их взору предстали великолепные статуи Микеланджело, Рафаэля, Кановы и Гамбоджи, да и многих других скульпторов прошлого и нынешнего веков.
Сам мрамор был великолепен, он словно ожил в руках этих прославленных мастеров, а мраморные вуали на статуях весталок Монти и Коррадини потрясли Михаила Шелестова настолько, что он не удержался и потрогал их рукой. Он просто не мог поверить в то, что искусство ваяния из мрамора может достичь такого совершенства.
— Нельзя руками, — прошептал ему на ухо Антонио и повел дальше, в дальние залы, где надеялся встретить Джованни де Мартино.
— Если мы его найдем здесь, я с ним поговорю. Но на него особо не рассчитывай. Он мастер по бронзе. Вряд ли возьмется за твою работу, но зато он знает мастеров, которые смогут выполнить твой заказ. Человек ты не бедный, как я понял, поэтому вы сговоритесь, главное ты должен точно объяснить и рассказать, чего ты хочешь.
— А чего здесь объяснять? У меня есть фотографический снимок дочери в полный рост, есть ее портрет. Вот и нужно сделать статую, как ту, помнишь, «Статуя скорби» называлась.
— Не надо тебе «скорби», зачем? Пусть изваяют ее, как живую. Полную жизни, молодую. Такой ты ее запомнил, дочь свою, вот и пусть она такой и возродится в мраморе. А потом я тебе еще кое-что скажу. Но не сейчас, сначала статуя!
Михаил Шелестов воспрял духом, когда узнал, что статуя готова. Об этом ему сообщил письмом его новый друг Антонио. Письмо из Италии шло долго, но как только известие было получено, тот сразу же засобирался в дорогу, чтобы осмотреть изваяние и заняться отправкой его на родину.
Шелестов вновь прибыл в Неаполь, и когда Антонио привел его в мастерскую и подвел к статуе, Михаил упал на колени и зарыдал. Машенька, его любимая доченька, ангел небесный была настолько хороша и правдива в своем мраморном воплощении, что у отца окончательно сдали нервы при виде ее, и он чуть не потерял сознание.
Антонио отвел его в сторону, усадил на шаткий табурет и принес стакан воды. Молодой скульптор, имя которого так и осталось неизвестным, наблюдал всю сцену со стороны, и его глаза тоже наполнились слезами при виде горя и счастья отца, который с собой совладать не смог. Несчастный отец не запомнил имени мастера.
Шелестов подошел к мраморной девушке, стал нежно гладить ее и обнимать, он шептал ей какие-то непонятные слова, улыбался и плакал, и вся эта картина вселяла и страх, и восхищение.
Наконец, окончательно расплатившись со скульптором и его учителем и наставником, мужчины покинули мастерскую и решили вновь посетить таверну, чтобы выпить и закусить, и помянуть рабу божью Марию, безвременно покинувшую их грешный мир и вознесшуюся к небесам.
— Я вот, что подумал, Михаил, — сказал вдруг Антонио. — Ты в колдунов веришь?
Шелестов сделал большой глоток из своего бокала, и посмотрел на собеседника недоверчивым взглядом.
— В каких еще колдунов? Я в Бога верю, а с нечистой силой мне не по пути, — запальчиво ответил он.
— Да ты погоди, не горячись. Есть в Италии колдун, но просвещенные люди называют его медиум.
Тут Антонио подался вперед и, приблизив свое лицо почти вплотную к лицу Михаила, заговорил шепотом:
— Так вот он возвращает на землю души умерших.
— Как это? — испуганно спросил его собеседник и перекрестился.
— А так. Умеет он с ними договариваться, на то и колдун. А то еще может вызвать дух, да и оставить его здесь, среди живых.
— Так это значит, что этот умерший «мытарем» будет? Ни на земле, ни на небесах ему покоя не сыскать? Это только великим грешникам да самоубийцам такая участь уготовлена, — воспротивился было Михаил.
— Нет, ты не понял. Он вселяет этот дух во что-то земное, покойному принадлежащее. А у тебя вон, статуя, точная копия дочери. Вот тут-то его колдовская сила и пригодится.
Михаил Акимович стал с трудом соображать, и наконец понял, что хочет сказать ему Антонио. Вселить дух его Машеньки в статую, и он как бы снова обретет дочь! Ему стало страшно.
— Не-е-е-т, это чертовщина какая-то, прости Господи мою душу грешную, — и Михаил вновь отчаянно перекрестился.
Друзья уже шли по ночной улице Неаполя, с моря дул легкий бриз, в темно-синем бархатном небе сияли бриллиантами ночные звездочки, они слегка мерцали, а красивая полная луна переливалась всеми оттенками серебра и отражалась в морской воде искрящейся лунной дорожкой.
На душе было тревожно. Михаил не хотел идти против естества и божьего умысла. Раз забрал Господь у него дочь, значит так тому и быть. Хотя почему? Зачем он забрал у него его единственное сокровище, почему не дал ей пожить на этом свете, такой красивой, счастливой и богатой? Зачем наслал на нее, совсем еще молодую девочку, эту хворь смертельную?
Безутешный отец плакал горькими слезами, думая эти невеселые мысли.
— Уж лучше бы он отобрал у меня все мое богатство, все мои деньги. Но ребенка-то зачем? — вопрошал он в слезах.
Антонио поддерживал его под локоть, шел молча и дал своему другу выговориться.
— Ну вот видишь, — наконец сказал он. — И богатства тебе не жаль. А ты откупись от своего горя, пойди по зову сердца своего. Я же тебе дело предлагаю. Но договорим мы потом.
Они уже пришли к особняку, в котором Михаил Шелестов снимал апартаменты, и распрощались.
— До завтра, — сказал ему Антонио и исчез в темноте за поворотом.
Всю ночь Михаилу грезились кошмары, один страшнее другого. Он просыпался от них в холодном поту, хотя ему было душно, и на душе становилось так муторно, что хоть волком вой. Он залпом пил воду прямо из графина, постоянно крестился и просил Господа простить его за мысли несуразные.
Но идея уже целиком и полностью завладела его сердцем.
«А что, если этот колдун и впрямь вернет мне Машеньку? Разве смогу я отказаться от такого счастья? Да пусть я потом в аду буду гореть, если это грех великий! Но здесь, на земле, при жизни я сделаю все, чтобы душа моей девочки была рядом со мной», — думал несчастный отец и не мог дождаться утра, когда он снова встретится с Антонио и даст свое согласие на сговор с колдуном.
***
Все оказалось проще, чем ожидалось. Медиум, который просил именовать его синьор Луи, оказался довольно молодым человеком с удивительно глубокими, черными, как маслины, глазами, кудрявыми волосами и небольшого роста. Он внимательно выслушал Антонио, так как говорил в основном он, иногда, правда, задавая Михаилу вопросы по существу дела.
Затем закрыл глаза, откинулся на высокую спинку стула, на котором сидел, и пробыл в таком состоянии минут пятнадцать. Мужчины терпеливо ждали, при этом Антонио понимающе кивал головой, глядя на Михаила, давая ему понять, что надо обождать.
Наконец Луи открыл глаза, встал, прошелся по комнате и спросил:
— Могу я взглянуть на статую?
И после этого все было, как во сне. Михаил Шелестов, конечно же, не присутствовал при манипуляциях колдуна. Вселение души несчастной девушки в ее мраморную копию происходило втайне от посторонних глаз, но самочувствие ее отца, который находился в соседней комнате, было ужасным.
Его трясло, как в лихорадке. Голова болела так, что, казалось, в ней шурует разгоряченная печь, и пламя проникает внутрь, во все органы и обжигает Михаила изнутри.
— Все, не могу больше! — проговорил он и без сил рухнул на пол, но сознание не потерял.
Медиум вскоре появился перед ним, и тогда он сразу же почувствовал облегчение.
— Все кончено, вставайте, — сказал Луи на своем языке, но Михаил понял его и поднялся на ноги.
Тот день, когда Михаил Акимович Шелестов отправлялся обратно в Россию, он запомнит до конца дней своих. В этот день он стал практически нищим, пообещав и в итоге отдав все свое состояние этому колдуну.
Перед отъездом статуя его дочери была упрятана в большой деревянный ящик, сколоченный из досок, и погружена в купе поезда, отбывающего в Россию той же ночью.
Сделка с «дьяволом» совершилась. Но несчастный отец старался не думать об этом. Желание иметь рядом с собой образ любимой дочери и возможность даже общаться с ее духом были сильнее разума и всех его религиозных убеждений.
Честно говоря, Михаил Шелестов просто тихо сходил с ума, сам этого не замечая, а потому и не признаваясь себе в этом. Дома он установил статую дочери в ее комнате, и порой не выходил оттуда целыми днями.
Домочадцы и прислуга часто слышали, как он беседовал с кем-то, зачастую даже ночевал в комнате дочери, а после этого пребывал в благостном настроении, был задумчив и молчалив.
Брат Николай взял на себя все заботы по их общему рыбопромышленному делу, которое резко пошло на спад. Уже не было прежних доходов, рабочие и ловцы рыбы часто бунтовали, требовали улучшения условий труда и повышения заработной платы.
Но денег на это не было. Их не хватало ни на ремонт завода и плавучих баз, ни на новое рыболовецкое оснащение. По сути, Михаил разорил собственное предприятие, и встал вопрос о его продаже или резком сокращении.
Так или иначе, последующие несколько лет дались братьям рыбопромышленникам нелегко. Им уже не удалось выправить свое производство, добыча резко упала, икорное производство тоже сократилось. К тому же росли революционные настроения среди рабочих, и к 1917-му году стало ясно, что их время закончилось.
Еще до революции Михаил Акимович Шелестов завещал свой дом медицинскому учреждению, он хотел, чтобы в нем открыли туберкулезный диспансер и лечили в нем тот же недуг, от которого скончалась его драгоценная дочь. Желание купца было выполнено, правда не сразу. После революции, с 1918 года в этом доме располагался красноармейский госпиталь.
Сам же Шелестов не покинул свой дом, но, окончательно разорившись и потеряв все после прихода Советской власти, он устроился работать истопником в этом же доме, жил в каморке. Но он все так же продолжал общаться со статуей Маши и жизни без нее себе не представлял.
Статуя не сохранилась, но барельеф прекрасной девушки установлена на скате крыши особняка, который существует В Астрахани по сей день, чтобы все могли красоваться на ее неземную красоту, а сама Маша как можно ближе была к небесам, так рано забравшим ее.
Наверное, все-таки есть в этом нечто мистическое и загадочное. Существуют поверья о том, что юная, красивая девушка часто приходила к больным по ночам, стояла в изголовье их кровати и улыбалась. А иногда и плакала, это означало, что больной скоро умрет. Да так оно и было зачастую.
С 1927 года в доме купца Шелестова открылся туберкулезный диспансер, но полупрозрачный силуэт красивой девушки Маши, по утверждению больных, продолжал посещать их.
Она являлась в красивых одеждах, блуждала по палатам и коридорам, с милой и грустной улыбкой на лице. Или больным просто так казалось, потому что каждый боялся увидеть ее в слезах.
P.S. Настоящая фамилия Михаила Акимовича - Шелехов, немного изменена в этом художественном повествовании.
- Это одна из глав второй части трилогии "Тени ушедших времен", которая называется "Из жизни аристократов. Астрахань, начало ХХ века".
- Еще одну главу с небольшим изменением вы можете прочитать здесь: